— Выходит, нервы у вас крепкие. А я вот, как видите, свои иногда дымком успокаиваю. — Он сунул в рот папиросу, сделал две легкие затяжки. — Значит, говорите, без вашего вмешательства не обошлось?

— Было дело. Хотя знаю, завтра на партийном бюро Жигарев станет метать громы и молнии — жаловаться начнет, что начальник политотдела вмешивается в сферу его служебной деятельности.

— Не начнет, одумается после нашей критики. Вы ведь, Геннадий Максимович, тоже молчать не будете, надеюсь, скажете обо всем откровенно, не стесняясь.

— Да уж, придется. Но вы мне, Сергей Иванович, объясните, откуда у него такая неприязнь к Авдееву. Чуть что — сразу на дыбы. Неужели ревность одолевает?

— А вы как думали? Ведь что ни говорите, а план учения скорректирован главным образом по предложениям Авдеева. Причем возражения Жигарева отметены. Вы все это знаете.

— Все, да не все, Сергей Иванович. — Нечаев торопливо пригладил упавшие на лоб волосы. — Ну предположим, к Авдееву у Жигарева ревность — здесь все же его кровная связь с полком дает себя знать. Но что у него за предвзятость к ракетчикам, скажите? Ведь Жогину он тоже житья не дает. Неужели у Жигарева столько болезненного самолюбия?

— А тут все вместе собралось: самолюбие — раз, — Мельников начал загибать пальцы на руке, — ревность — два, стремление любой ценой настоять на своем — три. Вот он какой, жигаревский кулак.

— Да, Сергей Иванович, кулачок мощный.

— Но я вам и другое скажу, Геннадий Максимович. Несмотря ни на что, Жигарев — преданный армии человек. Он сам ночами ради дела не спит. Его надо умело поправить. Ну а что касается Жогина... Этот — человек мужественный. Просто-запросто его не согнешь... Над прибором наведения работы не прекращает, так ведь?

— Да, конечно. И все же поведение Жигарева меня очень настораживает.

— А вот настороженность нужна, Геннадий Максимович. Тут вы правы. Кстати, у меня есть любопытная новость. — Мельников с загадочным видом вынул из ящика стола письмо Жогина-старшего и показал Нечаеву. — Узнаете?

Нечаев посмотрел на письмо, на комдива и снова на письмо.

— Неужели Павел Афанасьевич? Молчал, молчал — и вдруг?..

— А вы читайте, читайте, Геннадий Максимович...

4

Партийное бюро проходило в кабинете Нечаева. Сообщение о подготовке к учениям и выявленных неполадках сделал Мельников.

Вслушиваясь в слова комдива, Нечаев внимательно следил за поведением Жигарева, который сидел неподалеку от стола в своей обычной независимой позе. Пока Мельников говорил, Жигарев терпеливо молчал. Только беглый неестественный румянец моментами вспыхивал на его хмуром лице. Когда же комдив закончил сообщение и председательствующий, дивизионный инженер Силантьев, спросил, есть ли у кого вопросы к докладчику, Жигарева будто подтолкнули в спину.

— Это что же получается?! — Жигарев нервно вздернул подбородок. — Выходит, все присутствующие здесь — деловые люди, а я только тем и занимаюсь, что причиняю им одни неприятности. Веселенькое дело!

— А вы не пытайтесь разыгрывать из себя простачка, — сдержанно заметил Мельников. — Эта роль никак не подходит вам. Я полагаю, собрались мы для серьезного партийного разговора, Илья Михайлович. И давайте на эмоциях не играть.

— И все же с вашей оценкой моих действий я не согласен, товарищ генерал, — снова заволновался Жигарев. — Смею утверждать, что все мои требования и предложения были продиктованы одним-единственным стремлением — видеть дивизию крепкой, монолитной, способной выполнить самую сложную боевую задачу.

— Благородное стремление, — согласился Мельников. — Но в том-то и беда, что ваши действия не в ладу с намерениями. Их часто разъединяют болезненное самолюбие и уверенность в собственной непогрешимости.

Жигарев возмущенно вздохнул и пренебрежительно откинулся на спинку стула. Он усиленно старался сохранить свой независимый вид, но теперь ему давалось это уже с трудом. Его руки нервно метались: то в поисках опоры хватались за спинку впереди стоящего стула, то опускались на колени.

Попросил слова Нечаев.

— Мне, товарищи коммунисты, неоднократно приходилось сталкиваться с попытками нашего начальника штаба навести, как он сам любит говорить, должный порядок в частях. И всякий раз эти его попытки, к сожалению, приводили к обратным явлениям.

— А потому и приводили, что ваше вмешательство портило все дело, — бросил реплику Жигарев.

Силантьев предупреждающе поднял руку:

— Прошу, товарищи, выступающим не мешать. Слово будет предоставлено каждому. Продолжайте, Геннадий Максимович.

— Верно, я вмешивался в некоторые действия коммуниста Жигарева, — сказал Нечаев. — Но потому и вмешивался, что были они слишком поспешными, непродуманными и вместо пользы приносили вред. — Он повернулся к сидевшему слева полковнику Осокину, спросил: — Так ведь, Аркадий Петрович?

— Да, конечно, — ответил тот сдержанно, — перекосы иногда случаются.