Читаем Рождество полностью

— Тогда наша статья лишь подтолкнёт Отца Водоля к написанию новых небылиц. Понимаешь, беда в том, что ложь не знает границ. Истории, начинённые ложью, растут ввысь и вширь. И Отец Водоль может раздувать их, сколько ему вздумается.

— Но в таком случае правде никогда не победить ложь! — в отчаянии воскликнула я.

Нуш возмущённо замотала головой.

— Не говори так. Нельзя в это верить. Нам просто нужно найти такую большую правду, чтобы любая ложь Отца Водоля показалась песчинкой по сравнению с ней. Невозможную правду, — шёпотом ругнулась Нуш. — Историю, которая положит конец небылицам. Вот о чём я мечтаю. О том, чтобы «Ежеснежник» снова стал самой любимой газетой эльфов. И чтобы мы поправили всё, что испортил своим враньём Отец Водоль.

Я лихорадочно пыталась сообразить, где же найти такую грандиозную и одновременно правдивую историю, но в голову ничего не приходило. Я могла думать лишь о том, что скажет Отец Рождество, когда ему в руки попадёт первый номер «Снежной правды».

— Прости, но мне пора бежать, — сказала я Нуш.

Я торопливо шла домой, и злой ветер кусал меня за щёки. По пути я встретила эльфов, с которыми познакомилась в Мастерской игрушек. Они улыбнулись и сказали:

— Привет, Амелия!

Я улыбнулась им в ответ и подумала, что, может быть, всё не так плохо. Может, не так много эльфов прочтут первый номер «Снежной правды». Но едва я свернула с улицы Водоля на Главный путь, как маленькая эльфа ткнула в меня пальцем и воскликнула:

— Мамочка, смотри! Это та самая человеческая девочка!

А её мама, пухлая розовощёкая эльфа, которую я прежде в глаза не видела, схватила дочку за руку и притянула к себе.

— Держись от неё подальше! — зашипела она. — Эта девочка опасна! Она здесь чужая!

Маленькая эльфа испуганно вытаращилась на меня, а потом громко заревела. Её пронзительные завывания острыми когтями рвали мне душу и барабанные перепонки.

Я опустила голову и зашагала вперёд, ни на кого не глядя.

Эльфы в очереди к газетному киоску оживлённо зашептались, завидев меня. За прилавком стоял добрый старый эльф с торчащими из-под колпака клочками седых волос. Он посмотрел на меня с неподдельным сочувствием и сказал:

— Прости, милая. Я это не пишу, только продаю.

— Всё в порядке, — ответила я, старательно сдерживая слёзы, хотя печаль внутри росла, как тесто, в которое бухнули слишком много дрожжей.

Увы, долго сдерживаться не получилось. Слёзы прорвались и горячими ручейками потекли по щекам. И я пустилась бежать.

— ДА! БЕГИ ОТСЮДА! — крикнул кто-то мне вслед. — НАМ ЗДЕСЬ НЕ НУЖНЫ ТАКИЕ, КАК ТЫ!

Я пробежала мимо Шоколадного банка и Музыкального магазина Матушки Кутерьмы, мимо обувной лавки «БАШ! МА! КИ!» и магазина одежды «Красный и зелёный», мимо волшебного книжного, который так и назывался «Волшебные книги», и опомнилась только на Оленьем лугу. Здесь не было эльфов, только олени, а олени, как известно, газет не читают. Я почувствовала себя в безопасности, но не остановилась, а продолжила бежать. Блитцен отвлёкся от выкапывания лишайника и проводил меня озадаченным взглядом. А я всё бежала и бежала, пока не добралась до дома. Я постучала, но мне никто не открыл, и я постучала ещё раз, а потом ещё и ещё, пока не вспомнила, что в Эльфхельме никто не запирает двери. Тогда я повернула ручку, вошла в дом и расплакалась. Я плакала, и плакала, и плакала.

Капитан Сажа спал в корзинке возле разлапистой ёлки в гостиной. На стенах висели рождественские украшения. Огонь в камине не горел. Я тупо уставилась на тёмный очаг — отчего-то его вид меня успокаивал. Я подошла поближе, присела на корточки и какое-то время просто смотрела в темноту. Потом до меня донеслись шаги — кто-то шёл по тропинке к дому. Бросив взгляд в окно, я увидела Мэри: она шагала с корзинкой, что-то напевая себе под нос.

Должно быть, она ходила в Лесистые холмы собирать ягоды для рождественского пирога.

Мэри не видела, как я зашла в дом.

И я пока не хотела с ней встречаться. Мне вообще меньше всего хотелось с кем-то разговаривать.

Я не хотела плакать перед Мэри, не хотела, чтобы она печалилась и переживала из-за меня. Но я знала, что скоро она откроет дверь и войдёт в гостиную.

И тогда я сделала то, что умела лучше всех в мире — полезла в дымоход.

Дом Отца Рождество строили с учётом человеческих размеров, и дымоход в нём мало отличался от тех, что мне приходилось чистить в Лондоне. Забравшись повыше, я упёрлась ногами и спиной в покрытые сажей стенки и зависла в пропахшей дымом пустоте, прижав колени к груди.

И позволила себе поплакать вволю.

Мне хотелось навечно остаться в уютном полумраке, где я никого не могла потревожить, никому не могла навредить.