Читаем Рожденный бежать полностью

Он и вид имел соответствующий: черноглазый, с большим животом, с розой в зубах! Все точно: жизнь свою он делил между конторским стулом и барным табуретом. Однако брат Сальвадора представлял собой Индиану Джонса мексиканской школьной системы; каждый год он грузил на ослика карандаши и сборники упражнений и продирался сквозь лесную чащу в Барранкас, чтобы пополнить запасы школ, разбросанных на дне каньонов. А поскольку Сальвадор был готов почти на все, он время от времени линял с работы и сопровождал брата в таких экспедициях.

— Никаких проблем, приятель! — заверил он меня, как только я его разыскал. — Мы можем сходить навестить Арнульфо Кимаре…

Вот если бы на этих словах он остановился, я пришел бы в телячий восторг! Занимаясь поисками проводника, я узнал, что Арнульфо Кимаре — величайший из ныне живущих бегун племени тараумара, принадлежащий к клану почти таких же сверходаренных двоюродных братьев, родни со стороны жены и племянников. Перспектива отправиться к укрытым от посторонних взглядов лачугам династии Кимаре превзошла мои ожидания. Единственная проблема заключалась в том, что Сальвадор продолжал говорить…

— …Я почти уверен, что знаю дорогу! По правде говоря, я никогда там не был. Да ладно, уж как-нибудь. Найдем мы это место! Рано или поздно…

В обычной ситуации это меня бы смутило, однако в отличие от всех, с кем мне приходилось общаться, Сальвадор заряжал безудержным оптимизмом. С тех пор как четыреста лет назад тараумара искали спасения на ничейной земле, немалую часть времени они посвящали доведению до совершенства умения становиться невидимыми. Многие тараумара до сих пор еще живут в пещерах, образованных в стенах отвесных скал, добраться куда можно лишь с помощью длинных шестов для подъема. Оказавшись в пещере, они втаскивали шесты внутрь и исчезали. Другие обитают в хижинах, замаскированных столь искусно, что даже знаменитый норвежский исследователь Карл Лумхольц[8] был потрясен, узнав, что прошел мимо целой деревни тараумара и не обнаружил там ни малейшего признака людей или жилищ.

Лумхольц изведал жизнь настоящего дикаря из лесной глуши, проведя много лет на Борнео среди охотников за скальпами — до того как в конце 1890-х годов отправился в страну тараумара. Но, понятно, даже его сила духа ослабла, после того как он проделал долгий путь по пустыням и взобрался на смертельно опасные скалы только для того, чтобы, оказавшись наконец в самом сердце земли тараумара, обнаружить… что там нет ни души.

«Вид этих гор возвышает душу, но путешествие по ним изнуряет мышцы и истощает терпение, — пишет Лумхольц в книге "Неизвестная Мексика". — Никто, кроме тех, кто странствовал по мексиканским горам, не способен понять и оценить все трудности и треволнения подобного путешествия».

И это при условии, что вы для начала хотя бы доберетесь до гор. «Для всякого, кто впервые попадает в край тараумара, он оказывается недоступным, — ворчливо заметил французский драматург Антонен Арто, с большим трудом, пядь за пядью преодолев дорогу в Медные каньоны, куда он отправился в 1930-х годах за знаниями древних шаманов. В лучшем случае вы отыщете несколько едва заметных тропинок, которые через определенные интервалы будто исчезают под землей». Когда Арто и его проводники все же находили тропу, им приходилось немало помучиться, прежде чем пройти по ней, подтверждая тем самым принцип, что наилучший способ уйти от преследования — это ходить по таким местам, где за вами сумел бы следовать только лунатик, ибо тараумара прокладывали извилистые тропы исключительно вдоль убийственно крутых обрывов.

«Один неверный шаг, — пишет в своем донесении искатель приключений Фредерик Шватка, принявший участие в экспедиции в Медный каньон в 1888 году, — и путешественник рискует свалиться на дно и превратиться в искалеченный труп».

А ведь Шватка не был изнеженным французским поэтом; он служил лейтенантом в армии США, остался в живых после пограничных войн, а потом жил среди индейцев сиу в качестве антрополога-любителя, так что этот человек повидал на своем веку немало искалеченных трупов. К тому же он путешествовал по худшим из дурных земель своего времени — труднопроходимым местностям причудливого рельефа, почти лишенным растительности, — включая сложнейшую двухгодичную экспедицию к Северному полярному кругу. Но когда он попал в Медные каньоны, ему пришлось пересмотреть свою оценочную таблицу. Обводя взглядом необъятные просторы окружавшей его девственной природы, Шватка ощутил глубокое восхищение: «В самом сердце Анд или на вершинах Гималаев нет более величественных пейзажей, чем дикие цитадели мексиканских Сьерра-Мадрес, но лишь до того момента, как вернулся мыслями на грешную землю: «Как им удается растить детей на этих скалах и не терять ежегодно их всех, остается для меня самой непостижимой загадкой в отношении этого странного народа».