Читаем Рожденная второй полностью

Хоторн отводит ее в сторону. Слежу за ними краем глаза. Они не прикасаются друг к другу, но будто безмолвно ласкают. Их речи не слышны, но язык тел напоминает о последнем танце. Все длится не более минуты. Никаких прощальных поцелуев; Агнес просто поворачивается, возвращается в аэрокар и уезжает.

Эммит ведет нас в приемную стеклянного Древа. Хоторн догоняет процессию и пристраивается рядом со мной. Уголки его губ опущены, в глазах отражается недавняя боль. Он крепко прижимает к груди винтовку. Хочется сказать что-нибудь, развеять грусть, но я не нахожу слов.

– Вот уж не думал, что побываю внутри офицерского дуба, – присвистнув, заявляет Гилад.

Хэммон награждает его нежной улыбкой, на щеках появляются ямочки.

– Потому что твое фамильное древо – кустарник.

Гилад в подробностях описывает, что он хотел бы сделать с ее кустиком. Мои щеки заливает краска. А Хэммон запросто выслушивает эту чушь, кокетливо смеясь.

Здание поглощает звук наших шагов и голосов. Над головами на сотни этажей вздымается конический атриум. Лабиринт стеклянных переходов, бетонных пандусов и винтовых лестниц поддерживают тяжелые колонны. Вытягиваю шею, осматривая стены. По всему первому этажу висят огромные портреты перворожденных адмиралов. Большинство мне знакомы, а некоторых я даже встречала. Это главы самых влиятельных семейств Удела Мечей. В центре – изображение моей матери. Рядом портрет Габриэля, действующего наследника, а по другую сторону – отца.

Золотая табличка под ним гласит: «Кеннет Абьорн – Меч-Консорт». Кеннет ненавидит номинальное звание супруга Верховного Меча.

Он не принял фамилию Оталы, поскольку происходил из семьи повлиятельнее. А она не взяла его фамилию из-за своего титула. Верховные Мечи всегда были из Сен-Сисмодов. Мать не хотела, чтобы наше имя умерло с ней, поэтому ее отец прописал в брачном контракте, что дети Оталы будут Сен-Сисмодами. Были и другие спорные моменты, но этот родители до сих пор друг другу припоминают, когда вынуждены общаться.

Отец любит упоминать, что его семья – наследники титула главы Удела Добродетели, однако умалчивает о том, что перед ним в очереди – еще четверо. И прежде чем титул достанется ему, все предшественники должны умереть. Однако он все равно любит бросать в лицо матери, что он станет Просветленным Добродетели до нее – ее семья пятая в очереди. В том-то и была идея их брака по расчету: вместе они стали еще могущественнее.

Я смотрю на портрет отца. Руки он сложил на коленях, выставив напоказ золотой нимб голограммы Удела Добродетели. От мрачной красоты отца и его чувственной блудливой улыбки многие слуги во Дворце Мечей теряли голову. Я не видела его несколько лет. Интересно, как он поживает – слышал ли о моих проблемах при Переходе? Если ему, конечно, не плевать.

Из небольшого уголка отдыха неподалеку доносятся громкие раскаты смеха. Перворожденные офицеры высшего ранга – экзо, которые, скорее всего, и живут в этом Древе, посматривают на меня с веселым любопытством. Они пьют золотистое вино, ведут приглушенные разговоры. Их парадная форма, украшенная безупречными черными накидками, резко контрастирует с моим арестантским нарядом, боевым снаряжением второрожденных бойцов с серебряными эмблемами Древа на нагрудных щитах и их смертоносными винтовками. Каждый офицер-экзо экипирован тер-мечом с тисненым фамильным гербом на рукояти. Мой собственный клинок, скорее всего, затерялся где-то в недрах Ценза. Он сломан, но я все еще хочу его вернуть.

Ко мне подкрадывается Эммит.

– Чувствуешь себя обделенной? – спрашивает он, кивая на портреты.

Вооружаюсь отцовской улыбкой, точно щитом.

– Предпочитаю не соваться туда, где мне не рады, Эммит.

Тихий солдат, что прибыл с нами из подвалов Ценза, тянет шею, глядя наверх. На его бирке значится: «Эджертон».

– У нас в Древе все по-другому… – замечает он. Парнишка впервые подает голос.

– Как по-другому? – спрашиваю я.

Эджертон скребет белокурую бороду. Оказывается, у него недостает переднего зуба.

– В наших нет окон, кругом бетон. – Он показывает на стеклянные стены.

Серьезные карие глаза встречаются с моими.

– И где тебе больше нравится?

Эджертон задумчиво смотрит на меня какое-то мгновение, явно удивляясь вопросу. Или удивляясь, что я вообще завела с ним разговор. Он снова таращится наверх и указывает на окно, куда проникает свет луны.

– Здорово видеть ночное небо не на поле боя.

– Да уж, – соглашаюсь я.

Эджертон улыбается. Из фонтана в центре в такт музыке взлетают струи воды – откуда-то доносится чудесное соло. Мне знакома мелодия, и я начинаю тихонько подпевать.

– Ты ее знаешь? – спрашивает Эджертон.

– Да. А ты?

– Неа, – пожимает плечами он, качая головой. – Откуда? Я перешел в десять лет, как Хоторн. В тот же год.

Он шаркает ногами по мрамору, инкрустированному мозаичными листьями – оранжевыми, багряными, золотыми. Словно их сбросило само Древо.

– Это Девяностая симфония Совена. Называется «Насилие над разумом».

Мы заходим в лифт и молча поднимаемся по недрам ствола.

Открываются двери, и нас встречает ассистент матери по связям с общественностью, Алмаз Клара.