Читаем Роза и Рикардо полностью

— Сеньорита Дульсе, — сказал он. — Мне тоже хотелось проверить, не обманывают ли меня мои глаза. Но я не осмелился прикоснуться к вам: это было бы неучтиво.

Дульсе густо покраснела. Она так и ждала, что Лус сейчас осыплет ее градом насмешек.

Однако Лус, казалось, и сама была захвачена необычностью происходящего.

— Не стесняйся, Дульсе, - ободрила она. - Сегодня действительно волшебный для тебя день. Это твой день! Ты можешь позволить себе все что угодно - и это сбудется Не упусти свой шанс, такое случается раз в жизни.

— Это правда, — подтвердил Певчий Ягуар. — Сегодня над нами пролетела птица судьбы и сбросила нам перо. Мы поймали его, оно наше!

— Надеюсь, оно белое? — с полной серьезностью спросила Дульсе.

Индеец погрустнел. Казалось, он смотрел куда-то глубоко-глубоко в себя, будто пытаясь распознать, что же кроется там, на самом дне души.

— Не знаю, — ответил он после паузы. — Попадая к людям, перо птицы судьбы теряет свой цвет. Никто не знает, чем закончится приключение. К добру оно или к беде? Человек просто выбирает, последовать ему туда, куда указывает перо, или нет. А конца пути не видно. Он там, за горизонтом. Его можно увидеть только с небес — оттуда, где пролетает птица. Лишь она одна может рассказать, к чему идет человек. Но она всегда молчит. Она безмолвна, в отличие от всех остальных птиц. Потому что она мудрее их.

Дульсе решилась. Если сегодня она может позволить себе все, то она просто обязана сказать это.

Заглянув в синие глаза Мигеля Сантасильи, она вполголоса, но необыкновенно твердо произнесла:

— Я готова. Я последую за пером птицы судьбы, чем бы это ни кончилось.

Мигель нежно взял ее за руку и ответил — тоже негромко, но уверенно, точно произносил клятву:

— Я тоже.

Лус была в полном восторге. Она совсем забыла о существовании Эдуардо Наварро. То, что разворачивалось сейчас перед ней, напоминало захватывающий спектакль. И она с увлечением следила за его развитием. Правда, в этом спектакле ей отводилась лишь роль зрителя. Это было немножко обидно. Ее артистическая натура просила, умоляла: ну позвольте мне хоть ненадолго, хоть на минуточку стать действующим лицом вашей чудесной пьесы. Я не претендую на главную роль, но пусть это будет хотя бы эпизодический персонаж.

И Мигель Сантасилья обернулся к ней. Он в самом деле был настоящим телепатом. Он угадывал чужие желания и старался их выполнить. Но совсем не так, как Эдуардо Наварро. Тот рассчитывал: а что может понравиться или не понравиться даме? Я куплю ей то, о чем она мечтает. Угадывание Эдуардо было связано почти всегда лишь с «куплю». Бриллиантовые серьги? Пожалуйста! Ах, не серьги, а всего лишь клубничное мороженое? Нет проблем, покупаем мороженое, хотя глупо отказываться от драгоценностей.

Мигель же чувствовал желания глубинные, подлинные, не связанные с обладанием какой-нибудь вещью.

— Сеньорита Лус, — сказал он, — вы говорили, что умеете петь. Не споете ли вы нам, чтобы скрасить дорогу?

— С удовольствием, — откликнулась Лус.

В самом деле, больше всего на свете ей сейчас хотелось запеть. Музыка так и рвалась из нее.

Эдуардо, конечно, никогда бы не одобрил пения в транспорте. Это же просто дикая выходка! Мигель — другое дело. Мигелю наплевать на внешние приличия, он видит сущность вещей. Откуда такое чутье в простом индейском парне? Лус уже жалела, что не он ее брат. Она хотела бы иметь такого брата.

— Дульсе, — сказала она, — сегодня все делается для тебя. И поскольку сегодня твой день, твой праздник, свою песню я тоже хочу посвятить тебе. Какую песню ты хотела бы услышать?

Дульсе ответила моментально, не задумываясь:

— О любви, конечно.

Лус кивнула.

Она перебрала в уме знакомые ей песни и арии и выбрала одну, наиболее подходящую. Ей хотелось одновременно и сделать приятное Дульсе, и показать Мигелю, на что она способна. Как ни странно, и она, Лус, привыкшая к самой изысканной аудитории из высших слоев музыкальной элиты, почему-то видела в этом парне в потертых джинсах несомненного знатока и тонкого ценителя музыки.

— Итак, милая Дульсе, я посвящаю тебе этот романс. А почему именно этот — объясню потом.

И Лус запела:

Все притихли.

Даже Эдуардо, проснувшись, не смел вставить слова.