Читаем Романтика. Вампиры полностью

— Потому мы это и делаем. Мы знаем, что нуждаемся в доказательствах.

Хотя их смешавшиеся запахи, покрывающие каждый дюйм кухни, — достаточное доказательство. Айна узнает в них аромат совершенного безумия.

— Как ты думаешь сейчас, зная только то, что знаешь: нам бы не хватало друг друга, как Маркусу?

Морщины надолго прорезают его совершенный лоб: Александер задумался, какой силы чувства могут заставить подобное ему существо так глубоко страдать. Наконец он кивает. А еще важнее, он говорит, что хочет помнить, и верит, что воспоминания скрываются, как колья в карманах у тех, кто за ними охотится. Они не менее опасны от того, что невидимы. А может быть, и более.

А Айна? Александер смотрит на нее с выражением, которое Айна уже начала узнавать: одна бровь вызывающе вздернута, а подбородок застенчиво опущен. На его вопрос не может быть ответа: «Верит ли она во что-то важное?»

Айна молчит так долго, что свет угрозой заливает небо.

Она верит, что истина скрыта в крови.

Давным-давно, во времена, когда улицы Нью-Йорка были мостовыми, покрытыми слоями конского навоза, окаймленными ящиками из-под мыла, между которыми прятались игроки в кости, она была фабричной девчонкой с огрубевшими руками и начинавшей горбиться спиной. Это она ясно помнит: словно весь мир задался целью доказать, что в ней нет ничего особенного, — от мастера, который лапал и щипал ее всю четырнадцатичасовую смену, до важных особ в каретах, не замечавших бледной сутулой девушки, ковылявшей домой в трущобы. А дома ее забот ждала шайка чумазых ребятишек, и все чужие. Опыт ее короткой смертной жизни вцепился в серость как якорь, привязывающий ее к человеческому роду. Только эти воспоминания она бы охотно отрезала.

Но под грязью и беспомощностью, прораставшей озлобленностью, в ней текла сладкая кровь, достаточно сладкая, чтобы привлечь в ее жизнь еще одно чудовище. Она не увидела его приближения и едва ощутила обхватившую ее тело руку, когда две иглы пронзили ее и заставили судорожно оцепенеть. Но, вопреки боли, вопреки медленно вытягиваемой из нее жизни, она поняла, что, коль скоро это случилось, она все же отмечена среди других.

Потом ничего не было. До этого утра. И этого незнакомца, которого она якобы любит. До Александера, стоявшего напротив нее, застенчиво приподняв бровь. Ирония контраста между нищетой и болью, сохранившимися в памяти, и любовью, радостью, близостью, которых в ней нет, вызывает желание свернуться в клубок и уйти в себя. Единственное, что ее останавливает, — это чудо, совершенное, как видно, ею и этим родным незнакомцем. Они сплели сеть для самих себя, и это возвышает их не только над смертными, но и над другими, принадлежащими к их роду. Они живут в собственной вселенной. Много ли пар, смертных или бессмертных, могут сказать то же самое о себе? Айна подозревает, что большинство просто повторяет одни и те же движения по привычке, по инерции. Мало кто из супругов мог бы ответить утвердительно на вопрос, согласился бы он выбрать того же партнера — сейчас, в эту минуту и секунду, в этой жизни.

Чудовища…

— Какова была на вкус его кровь? — вдруг спросила она.

Пусть они забыли о чем-то, даже столь важном, как чистая любовь, кровь они помнят всегда.

— Сама знаешь. — Александер опустился в кожаное кресло и отвел взгляд.

Она знает то, что знает. Вкус как у воздуха, когда погас фейерверк. Как у бензина, только что тронутого огнем.

Айна проводит кончиком языка по клыкам и медленно кивает.

— В этот раз нам будет некому помочь, — бормочет она и лишь потом сознает, что сказала.

Прикусив язык, она бросает взгляд на Александера, но тот смотрит на нее по-новому.

— У нас есть целый год, чтобы найти другого, — говорит он, глядя, как проколы у нее на языке и губах закрываются и она слизывает кровь. У Айны кружится голова. Она уже заметила, что Александер — он успел сказать ей, что не терпит имя Алекс, — говорит на старом языке. Она смотрит на него как на оживший портрет. Она приняла для себя все новое — язык, стиль, нравы и одежду — и гадает, по нраву ли ему это.

«На фиг», — думает она и открывает рот, чтобы спросить, но тут молодую ночь разрывают детские голоса, пронзительно врывающиеся в открытое окно, хотя и раздаются самое малое в двух кварталах от них. Слишком поздно они гуляют, их матерям следовало быть умнее. Никогда не знаешь, что таится в ночи.

— Проголодалась? — спрашивает ее Александер.

Просто вопрос или это забота и беспокойство за нее?

— Нет, просто они меня раздражают. — Айна смотрит на него, гадая, только ли голод заставляет его облизывать клыки, или грязная кровь все же повлияла на него, оставив во рту вкус сгоревшего пороха.

— Побудь здесь, — говорит Александер, вставая, как поднимается парус. — Скажу им, чтобы замолчали.

— Нет. Я с тобой! — Что-то подсказывает ей не терять ни секунды рядом с ним. Год — это так мало. Она так же плавно перетекает к нему. — Кроме того, я люблю детей.