Читаем Романовы полностью

Но в отличие от семейного их политический союз не распался. Они удачно дополняли друг друга: масштабно мысливший князь мог от кипучей деятельности перейти к отчаянию и меланхолии, а более приземлённая Екатерина умела сохранять выдержку в любых обстоятельствах. Потёмкину поручался юг страны — Новороссия, которую он старался сделать цветущим краем. А ещё — строил Черноморский флот, командовал армиями. «Завиваться, пудриться, плести косы — солдатское ли сие дело; у них камердинеров нет... Туалет солдатский должен быть таков: что встал, то и готов», — отстаивал он новую форму (просторные шаровары, куртки и лёгкие кожаные или фетровые каски), заменявшую тесные камзолы, треугольные шляпы, суконные штиблеты.

Князь Таврический обладал огромной властью и влиянием, вплоть до смерти (1791) оставался ближайшим советником императрицы. Ни одно крупное событие не обходилось без его участия. К нему летели нежные письма: «Мне кажется, год как тебя не видала. Ау, ау, сокол мой дорогой». Но он был не всесилен: не все его инициативы реализовались, а при дворе против него интриговали другие «партии».

При Потёмкине — и с его согласия — у императрицы появлялись новые «случайные люди» — Семён Зорич, Иван Римский-Корсаков, Александр Ланской, Александр Ермолов, Александр Дмитриев-Мамонов — они по очереди с должности адъютантов светлейшего князя переходили в покои Зимнего дворца. Царица требовала от них уважения к своему мужу, а в случае неповиновения любимцы получали отставку. «Вышел из случая Иван Николаевич Корсаков, а место его заступил Александр Дмитриевич Ланской. Корсакову пожаловано было в Могилёвской губернии 6000 душ, 200 000 рублей для путешествия в чужие край, брильянтов и жемчугов было у него, как ценили тогда, более, нежели на 400 000 рублей; судя по нынешнему курсу имел он денег и вещей на 2 400 000 рублей», — судачили современники.

Похоже, что с годами Екатерине всё труднее было мириться с приближением старости, но даже самодержавная государыня была не в силах остановить время и боялась одиночества. Законного сына у неё отняли в младенчестве, а после её воцарения Павел стал для неё соперником и центром притяжения всех недовольных. Другого сына, Алексея, рождённого от Григория Орлова, она вынуждена была скрывать под чужим именем: мальчик воспитывался в семье гардеробмейстера В. Г. Шкури-на. Сначала императрица предполагала причислить сына к фамилии князей Сицких (близкому к Романовым роду, угасшему в конце XVII века), но в 1774 году дала ему фамилию Бобринский — от села Бобрики, которое купила для него в Тульской губернии. Он учился в Сухопутном кадетском корпусе, а после его окончания был отправлен в путешествие по России и Европе в сопровождении полковника А. М. Бушуева и профессора Н. Я. Озерецковского. Юный граф Бобринский переживал из-за своего двусмысленного положения и вырос нервным, заносчивым, раздражительным. Живя в Париже, он огорчал мать игрой в карты и долгами; она сердилась, но пыталась оправдать его пристрастия, говоря, что он неглуп и не лишён очарования. В 1788 году Алексея вернули в Россию и поселили вдали от столицы — в Ревеле. Мать так и не решилась передать ему документы на владение имениями, поскольку не была уверена в его способности самостоятельно решать денежные вопросы.

Красивые фавориты помогали ей ощущать себя молодой и любимой, что не мешало менять их как перчатки, впрочем, сопровождая расставание богатыми подарками. В письмах Петру Завадовскому Екатерина одновременно и уверяла его в своих чувствах, и давала понять, что не может целиком принадлежать возлюбленному — её ждут государственные дела:

«Петруса милой, всё пройдёт, окромя моей к тебя страсти...»

«Петруса, Петруса, прейди ко мне! Сердце моё тебя кличет. Петруса, где ты? Куда ты поехал? Бесценные часы проходят без тебя. Душа мая, Петруса, прейди скорее! Обнимать тебя хочу».

«Петруса, непонятно мне твои слёзы. Буде ты чувствуешь нужда в том или тебя будет облегчение открыться кому, то откройся другу своему, авоз лебо он принесёт твоему состоянию облегчение, но только чтоб он так, как ты сам, поступал скромно. Письма же мои прошу не казать. Люблю тебя, люблю быть с тобою. Сколь часто возможно, только бываю с тобою, но Величество, признаюсь, много мешает. Душатка, успокойся! Я желаю причинить тебе удовольствие, а не слёзы».