– Руби Дональдсон была замечательным врачом и лихим игроком в бридж. Она танцевала линди-хоп[58] так, что даже на Земле казалось, будто она порхает в невесомости. Мы с ней были в одной учебной группе, и я никогда не забуду нашу первую встречу. У нее были эти хвостики, из-за которых она выглядела лет на двенадцать, и когда какой-то парень спросил, не заблудилась ли она после школьной экскурсии, она взглянула на него и сказала: «Да. Я из суровой школы гребаной жизни, и я тебя еще научу не делать поспешных выводов». Мне будет ее не хватать.

Вплоть до этого момента мне не хотелось плакать. Теперь же слезы грозили образовать у меня перед глазами целые лужи, и я быстро-быстро заморгала.

– Руби Дональдсон была прирожденным космонавтом и отзывчивым врачом. Она очень серьезно относилась ко всем аспектам своей работы, даже к тем, что были лишены ореола очарования. Я ни разу не слышала от нее жалоб на переработки, и она сама была готова остаться после работы, если ее коллеге нужна была помощь. Я познакомилась с Руби на Луне, когда она училась водить луноход. Никогда не забуду, как она кричала: «Йи-ха!» Так и хотелось подарить ей лассо.

Я смотрела сквозь забрало шлема на показатели, а мир вокруг меня наполнился свистом моего дыхания. Нам пришлось подождать еще минуты две. Наконец давление выровнялось, и можно было открыть люк. Я выглянула через иллюминатор в тускло освещенный куб шлюза и убедилась, что внешний люк точно закрыт. В центре люка плавал полупрозрачный пластиковый мешок с широкими ручками с обоих концов. Тонкий пластик прижался к шее Руби, так что можно было разглядеть ее плечо и голову сбоку.

Я тяжело сглотнула, отдраила люк и потянула его на себя, опираясь на один из поручней. Камила вплыла в шлюз вслед за мной. Она положила руку на тело и тихонько сжала.

– Твердое.

Я бросила взгляд на показатели кислорода. Наверное, я надеялась, что они будут слишком низкие и придется спешно уходить, но прибор утверждал, что мне хватит воздуха закончить с этим делом и вернуться на «Нинью». Я стиснула зубы, одной рукой взяла мешок за одну из ручек, а другой ухватилась за поручень. В голове прокручивались строки поминального кадиша[59]. Yitgadal v’yitkadash sh’mei raba. B’alma di v’ra…[60]

– На счет «три»?

Камила кивнула и взялась за другую ручку.

– Раз. Два. Три.

…chirutei, v’yamlich malchutei, b’chayeichon…[61]

Мешок взлетел к потолку так легко, будто мы встряхивали простыню. Когда вверху он изогнулся дугой, мы резко опустили его вниз. На мгновение под пластиком показались очертания лица и груди Руби. И даже ее косичек. А потом она начала рассыпаться. Когда мешок коснулся пола, отчетливо послышалось три глухих удара.

…uv’yomeichon, uv’chayei d’chol beit Yisrael, baagala…[62]

Вверх. Мешок задрожал, когда изнутри в него вонзились мириады острых частиц.

…uviz’man kariv. V’im’ru. Amen[63].

Вниз. В руке отдавалось дрожью, когда тело внутри мешка рассыпалось на десятки камней.

Y’hei sh’mei raba m’varach, l’alam ul’almei almaya[64].

Вверх. Изнутри к пластику прижалось что-то круглое, как безликая детская головка.

Yitbarach v’yishtabach v’yitpaar, v’yitromam…[65]

Вниз. В шлюзе была обычная атмосфера, а не благословенная тишина вакуума. Камешки в мешке гремели и трещали.

…v’yitnasei, v’yit’hadar v’yitaleh v’yit’halal…[66]

Вверх и вниз, вверх и вниз, да будь оно все проклято…

* * *

Когда мы закончили… Когда вернулись на борт «пчелки»… Когда мне пришлось снять шлем, потому что лететь в нем теперь я бы не смогла… Даже когда мы, наконец, вернулись на «Нинью»… я все еще чувствовала, как в руках все вибрирует от того, что тело Руби распадается на куски.

Но я была благодарна за одну вещь. За то, что Бенкоски не смог пойти с нами.

Глава двадцатая