Читаем Родовые сны полностью

- Ну что ж, попаду на Новодевичье, там хорошая компания. Там Петька Алейников.

Ни генералы, ни маршалы, ни члены правительства и секретари ЦК ему были не интересны. Петр Алейников - совсем другое, старый, надежный товарищ.

Чиновники и вышестоящие функционеры тоже в долгу не оставались. И в прежние годы они всеми доступными средствами старались принизить значение отца в отечественном кинематографе, замолчать его всенародную славу, всенародную любовь. Мало что у них получалось, но все-таки... Живой, он был им не под силу. Тогда безнравственно попытались отыграться на почившем. Нам было отказано в Новодевичьем кладбище под тем предлогом, что у отца не было звания народного артиста Советского Союза. Тут и я ходил, и многие влиятельные друзья подключились - решение вопроса тянули до самого последнего. Когда уже из театра должны были выносить тело, пришло разрешение о похоронах на Новодевичьем. Но мы поехали на Ваганьково, туда, где похоронен Мочалов, где нашли успокоение замечательные русские художники - Суриков, Саврасов, многие актеры Малого театра, Сергей Есенин. Вот там, при входе на кладбище, мы и похоронили отца.

Неподалеку за могилой отца располагалась мастерская кладбищенских скульпторов, этих своеобразных каменотесов. Круглые сутки оттуда доносился стук молотков - переделывали для новых заказчиков надгробия купцов, дворян, богатых людей. Они за материалом далеко не ходили, снимали со старых могил позеленевшие от времени камни, стирали прежние имена и фамилии и выбивали новые. То есть, говоря другими словами, продолжался процесс уничтожения нашей истории и культуры. Там чудом находили могилки, в которых были захоронены личности, много говорящие русскому слуху, но давным-давно позабытые. У меня установились добрые отношения с Олегом Моисеевичем Устенсковым, бывшим учителем, а ныне директором Ваганьковского кладбища. Так вот, он звонит однажды и говорит:

- Приезжай срочно.

Приехал. А там строили колумбарий, вели какую-то трубу и разрыли цементное покрытие, на котором нацарапано: "Лидия Ивановна Кашина. Июнь 1937 г." А Лидия Ивановна вошла в историю нашей культуры под именем Анны Снегиной, героини знаменитой поэмы Сергея Есенина. Выходит, не уезжала она за границу, а работала в доме отдыха у чекистов. Им надо было, чтобы барынька, знавшая пять языков, чай приносила.

Между тем от знакомых художников и скульпторов стали поступать предложения о создании памятника на могиле отца. Было несколько скульптурных изображений. Однако сразу же чувствовался определенный диссонанс: отца можно было изобразить только улыбающимся - таков образ, таков символ. Но улыбка - и кладбищенская печаль?..

И тогда Вячеслав Клыков предложил изобразить не портретное подобие Сергея Дмитриевича, а памятник трагедии ухода из жизни. Печаль и величие расставания с этим миром. Но для этого не годится ни гранит, ни лабродарит, нужен белый русский камень, камень с русской равнины. Тот самый, из которого строилась при Дмитрии Донском Москва, Кремль, из которого воздвигались соборы на Московском холме, собор Спаса Нерукотворного в Спасо-Андрониковом монастыре, возведенном при Сергии Радонежском, при митрополите Алексии. Нужен был большой, почти двухметровый камень из древних Мячековских карьеров, который по замыслу Клыкова был бы в центре разрезан как бы ударом молнии, а зигзаги ее напоминали бы профиль Сергея Столярова.

Казалось, вряд ли удастся раздобыть такой камень. Разве какое чудо поможет! Но именно оно, если не сказать более, и случилось. Мне говорят: есть такой камень. Он лежит бесхозный по адресу: Покровка, дом 102. Ну как тут не поверить в Провидение! Это был адрес дома, где я родился, где родилась моя мать. Здесь я практически и жил у моей бабушки. А родители мои жили в своей комнате, которую отец получил, когда служил в Театре Красной Армии. Она находилась в старом кирпичном здании, недалеко от Елоховской площади, в Плетешковском переулке. Это была длинная узкая комната, с аркой посередине и с "венецианским" окном, которым отец очень гордился. Вероятно, в прошлые времена это был коридор или проходная, соединявшая анфиладу комнат большого дома. Обстановка была самая простая: тахта, покрытая паласом, стол, несколько стульев. Отапливалась комната печкой, находившейся в общем коридоре. Это обстоятельство и оказалось решающим в выборе места жительства для ребенка: меня определили к бабушке.

К отцу и матери в "Плетешки" я приезжал на праздники. Это всегда было событием очень радостным для меня и одновременно тревожным, хотя в последнем я тогда не мог никому сознаться. Дело в том, что за стеной, через дверь с огромной медной ручкой, намертво закрытой еще в семнадцатом году, находилось очень странное существо: бывшая хозяйка этого дома, ныне абсолютно сумасшедшая старуха.