Читаем Родина полностью

После смены Александр Нечпорук встретился с Сергеем Ланских, который переодевался в цеховой гардеробной.

— Слухи нехорошие ходят по заводу, — недовольно рассказывал сменщику Нечпорук. — Балакают люди, что комиссия снимет директора и парторга, что, пожалуй, Тербенев будет всем верховодить, что…

— Что, что… — хладнокровно прервал Ланских. — Не всякому слуху верь. Примечал ты таких людей, которые хвостистами называются? Так вот, это они любят всякие несусветные сказки сказывать!

— Но ведь все об этой комиссии говорят. И сам бачишь, Сергей, какой за один день гул по заводу пошел и сколько тут всякого закрутилось.

— Ничего, «раскрутим» как-нибудь.

— А комиссия что ж будет делать?

— А вот вместе с комиссией и разберемся во всем… Эге, вон уже завалку начали… будь здоров, Александр Иваныч!

Когда Алексей Никонович появился на электросварке, тишайший из цеховых начальников Ефим Палыч Сергачев не испугался его появления. Ефим Палыч даже проявил некоторую догадливость: чего доброго, на совещании, которое созовет комиссия, «тербеневщине» дадут «по-носу». А когда Алексей Никонович пошел на участок Сони Челищевой, Ефим Палыч обрадованно подумал:

«А по-твоему-то не вышло, да-с!»

Глафира Лебедева, сняв щиток, первая увидела Тербенева и раздражительно сказала Соне:

— Вон кто к нам припожаловал… То-то мы о нем стосковались! Чего глазеет, толстомордый?

— А я его просто знать не хочу, — отрезала Соня, вытерла потное лицо, глубоко вздохнула, надела щиток, и бриллиантово-белый султан искры полетел из-под ее электрода.

Ольга Петровна тоже хотела передохнуть, но ей вдруг стало страшно встретиться взглядом с Тербеневым, — его осанистая фигура, его розовые, раздувающиеся ноздри напомнили ей недавнюю историю с заявлением против Ланских, ее собственное поведение, ее слова, жесты, о которых теперь Ольга Петровна вспоминала со стыдом и отвращением.

Тербенев вскоре ушел, но тревога Ольги Петровны не унялась. Вечером в женскую спальню заглянул Игорь Чувилев и объявил:

— Последняя новость: Артем Сбоев слыхал, что комиссия обкома приедет завтра к концу дня!

Ольга Петровна при этом известии так изменилась в лице, что Соня испуганно спросила:

— Что с вами?

Ответив вначале, что ей нездоровится, Ольга Петровна под сочувственным и добрым взглядом Сони не выдержала и призналась во всем. Соня слушала ее, не прерывая, а потом промолвила просто и строго:

— Да, конечно, если Тербенев заденет вас, вы обо всем так же откровенно расскажете — о том, что было. А того, что есть у вас теперь, вам стыдиться нечего.

Алексей Никонович нарочно распространил слух, что комиссия приедет к вечеру, — в действительности Пашка успел известить его, что комиссия приедет утром. Старый друг детства рассчитал все так точно, что Алексей Никонович оказался единственным, кто мог встретить яркосиний вагон, прицепленный к очередному товарному составу, который прибыл в Лесогорск. Алексей Никонович дал четырем членам комиссии и первую информацию о заводских делах, в сущность которых он постарался ввести прибывших с высоты «подлинно принципиальных» позиций. Он почувствовал себя даже растроганным, чего с ним, пожалуй, никогда не случалось. Полный глубочайшего удовлетворения тем, как все удачно у него получилось, тихий и почти блаженный в своем тайном торжестве, Алексей Никонович с нетерпением ждал восьми часов вечера, когда должно было начаться совещание стахановцев совместно с руководством Лесогорского завода.

Нетерпение Алексея Никоновича достигло своего зенита к началу собрания. Открыл собрание Пермяков, а после него слово взял новый секретарь обкома по отделу тяжелой промышленности. Чем дольше слушал его речь Алексей Никонович, тем больше проникался убеждением, что она «уж слишком сдержанно построена». Призывы секретаря обкома «глубже разобраться» в причинах прорыва, чтобы «не повторять старых ошибок», напоминание о недавней славе Лесогорского завода, перечисление многих имен и фамилий знатных людей и призывы к отставшим следовать «примеру их верности труду к их мастерству» — казались Алексею Никоновичу пресными и просто странными в данной обстановке. Потом ему вдруг пришла в голову мысль, что эта сдержанная речь — своего рода «военная хитрость», что другие выступления будут постепенно «раскалять атмосферу», — ведь с секретарем приехали еще три несомненно серьезных и требовательных человека.

«Да, конечно, секретарю обкома невыгодно сразу «наваливаться» всей тяжестью авторитета, — думал Алексей Никонович, уже плохо слушая речь, которая не оправдывала его ожиданий. — Да, несомненно, у них полная договоренность между собой, кто, когда и как будет выступать. Ага, вот он уже подъезжает к концу, собирается закругляться… Кто же теперь?»

В этот миг Алексей Никонович увидел, что Пластунов, спокойно улыбаясь, записал что-то в блокнот. И тут мысль о том, что Пластунов, чего доброго, выступит первым, чтобы «перерезать путь» Тербеневу, пронзила все существо Алексея Никоновича, бросая его то в жар, то в холод.

«Нет, это я тебе дорогу перережу!» — решил он и подал записку председателю собрания: