Читаем Родина полностью

— Стало быть, кто-то еще никудышно робит, общее дело подрывает, — продолжал Бочков, тут же почувствовав, что к этим «никудышным» как раз они трое и относятся! А они еще пришли к директору, чтобы требовать от него ответа на вопрос… о еще худших, чем они, подрывателях заводского плана.

Мысль эта поразила Бочкова, и он почувствовал себя так, будто пришел к Пермякову, скрывая нечестные намерения и неуклюже выдавая себя за честного человека.

— Понятно, ежели кто в работе сплоховал, как, к примеру, мы все трое… — натужно заговорил Бочков, уже не глядя в сторону своих дружков и вообще не интересуясь, понравятся или нет им его рассуждения. — Но, Михаил Васильич, все мы хоть и грешны, а к справедливости стремимся. Смолоду, когда мы крепче да веселее были, не случалось нам этак задумываться, душой страждать… а тут ведь вчуже обидно за рабочего… Рабочий — он ведь всему корень!

— Действительно, — улыбнулся Пермяков, но тут же лицо его приняло вновь суровое выражение. — Что ж, по-вашему, выходит, товарищи, что надо упиваться тем, что ты называешься рабочим?.. Или вы думаете, что в рабочем классе достаточно только пребывать, как в комнате или как в постели?.. Нет, нам таких, как попало «пребывающих», не надо: наш рабочий класс — это действие, разум, талант, сила… Как вы соображаете?

— Н-да-а… — протянул Журавлев. — Не размышляли мы об этом, Михаил Васильич… Наше дело маленькое.

— Оно и видно: мало ты свое рабочее дело уважаешь, Сергей Иваныч, — упрекнул директор. — Ты бы его больше уважал, ежели бы помнил, что и ты своей работой каждодневно судьбу нашего советского государства решаешь.

— Что говорить, мы сейчас вроде на большом пожаре живем, — заговорил опять Бочков, чувствуя, что слова Пермякова чрезвычайно важны и что директору приятна будет поддержка.

«А я вроде лучше этих двоих соображаю, — подумал Бочков. — Эх, вот какими они сиднями высматривают!» И он продолжал:

— На пожаре же, известно, лодыри, сидни и ротозеи — самые отпетые люди! Кругом, понимаешь, горит-пылает, а они только глазеют да водку пьют… ну как, в самом деле, не разъяриться на них?..

— Верно говоришь, Никола, но не забывай, что мы этот пожар не водицей, а металлом заливаем! — решительно произнес Пермяков, и в его сумрачных зеленоватых глазах Бочков увидел знакомые искорки взаимного понимания.

Ему вспомнилась дружба с Пермяковым в дни их молодости. И тогда у Пермякова в минуты довольства и понимания вот так же посверкивали глаза, а губы сдержанно улыбались.

Уже после беседы в директорском кабинете, придя на завод, Никола Бочков продолжал вспоминать невозвратное молодое свое время. Молодой Михаил Пермяков так и стоял у него перед глазами: черноволосая, как смоль, голова, черные брови, смугловатое лицо, цветущее румянцем несокрушимого здоровья. Когда Михаил Пермяков и Никола шагали рядышком — на охоту или порыбачить, люди говорили им вслед: «Наши Самсоны идут!»

А теперь глядел в глаза Николе Бочкову седой старик с сутулыми плечами, словно невидимое горе-злосчастье согнуло эти могучие кости. Темное, морщинистое лицо с хмурым взглядом как будто никогда не умело смеяться, — вот как тяжелое время ломает и таких Самсонов… Только сегодня по-настоящему вгляделся Бочков в лицо Пермякова.

У того, молодого Михаила Пермякова, конечно, ни речей таких, ни мыслей не водилось, — он еще учился жить.

«А этот, директор-то, тебя словом точно пронзает, но и самому ему эти слова и думы, видно, не даром достались. А известно, опыт добывать — себя без жалости пытать. От опыта да заботы за всех нас голова снегом покрывается…»

Удивительное просветление наступило в мыслях Бочкова. Желание работать, двигаться быстро овладело им, как радостное предчувствие праздника.

— Ну, Вася, заправили мы с тобой наш мартен, как жениха на свадьбу! — похвастался Бочков Зятьеву.

Давно не давал таких плавок Никола Бочков, как в ту памятную для него декабрьскую ночь.

— Ого-го! — крикнул Николе Нечпорук, когда после смены все плескались в душевой. — Этак ты, папаша, пожалуй, всех нас перекроешь!

— А почему бы и нет? — не без удали ответил Бочков, старательно намыливая буро-седую копну своих жестких волос. — Старый конь борозды не портит, люди говорят!

— Вот вспомянете мое слово: в обрат получит Николай Антоныч бригадирство свое! — шумно отфыркиваясь, произнес Зятьев.

Нечпорук, засмеявшись, сказал ему:

— А тебе, пацаненок, повезло: у двух учителей учишься! Если после этого из тебя хорошего сталевара не получится, — лучше бы тебе на белый свет не родиться!

— Ну вот… да разве мы такое допустим? — важно промолвил Бочков, выходя из душевой.

* * *