Читаем Робот и крест полностью

Человек с огромной бородой, по виду — русский профессор конца XIX века, которым он и был. Причем этот ученый был вовсе не кабинетным, его ноги исходили русские просторы, и его кожа впитала их пыль. Геология — это всегда экспедиции, годы жизни, проведенные в продуваемой всеми ветрами палатке, со всех сторон к которой протянуты зеленые лапы первозданного леса. Из зеленой мглы доносятся голоса ее обитателей. Первозданно-звериные, жутковатые, особенно — ночью.

Но Петр Алексеевич, вооружившись пером, походной чернильницей и свечкой, сражается с чистыми листами своей записной книжки, покрывая их чернильными рядами своих мыслей. Сейчас он видит внутри себя весь мир, и раздумывает над вопросом, как обустроить людскую жизнь, сблизив ее с жизнью природы.

Он много наблюдал за зверями и растениями, и нашел в их жизни удивительную закономерность — они взаимно поддерживают бытие друг друга, и без всякого вмешательства откуда-нибудь со стороны организуют удивительно живучие сообщества. Наблюдений накопилось много, ими полны пухлые тетрадки, большую часть которых ученый оставил дома.

Но образец для людской жизни профессор отыскивает не только среди дикого лесного мира. Он есть и в прошлом самих людей. И было это в те времена, когда предки профессора, в жилах которого текла кровь самого Рюрика, утратили власть над вверенными им землями. Да, этот профессор — не просто граф, он происходит из рода былых русских царей.

И сейчас профессор пишет о том, что когда династия Рюриковичей трагически оборвалась, то не все русские люди приняли власть Романовых. Часть народа приняло вольную жизнь, отвергая какое бы то ни было государство. И сжимая оружие в своих руках при разговоре с государевыми людьми. Эта часть народа назвалась казаками.

Петр Алексеевич прислушался к далекому волчьему вою, перевернул страничку записной книжки. В это мгновение в его голову пришла неожиданная мысль совсем из другой области, из геологии, в которой он, собственно, и был профессором. «Ведь Земля — она сердце всего живого, а, значит, бьется как сердце! Пульсирует! Вот оттого землетрясения бывают, горы рождаются, извергаются вулканы! Как она сжимается — растут горы, как расширяется — извергаются вулканы, лава течет! Вот и ответ на вопрос, расширяется или сжимается Земля, о котором геологи так спорят! А чего спорить, если надо только увидеть Землю не мертвой, но живой!» — подумал Кропоткин. Он достал другую, геологическую, записную книжку, и вложил в нее свою мысль.

Следующая экспедиция Кропоткина была вовсе не в дикие таежные края, где свирепая природа грозит ворваться в хилое тряпичное жилище. Он направился в кубанские степи, где путешествовал от одной утопающей в ароматной зелени станицы к другой. От обитателей этих мест, казаков, он узнавал об их давней вольницы и дивился тому, как сами собой рождались у них законы вольной жизни, и как без всякого принуждения казенных людей устанавливался у них порядок.

Да, он и прежде читал об этом, хотя бы в произведениях Н.В. Гоголя, где казачья жизнь расписана во всех красках. Но теперь он говорил с живыми людьми, и его сердца замирало от восторга, который случается у каждого человека, когда он находит живое подтверждение своим умственным построениям.

Жизнь природы и жизнь людей слились в казачьем краю. Значит, эта жизнь была правильной, и можно было провозглашать борьбу за нее. Так родилось знаменитое учение, именуемое Анархо-Коммунизмом.

Состарившийся ученый сидел в своем кабинете и перебирал давно написанные, уже пожелтевшие бумаги. Больше говорить было нечего. Все, что он собирался сказать в своей жизни — он уже сказал.

А за две тысячи верст от его дома по степной глади неслись лихие тачанки. Те самые, у которых сзади было написано «Хрен догонишь!», а спереди под дугою — «Живым не уйдешь!» Перед конным строем с окровавленной шашкой в руке несся длинноволосый молодой атаман, Нестор Иванович Махно, а за его спиной мчалось трое еще живых его братьев.

Так идеи Петра Алексеевича Кропоткина врывались в жизнь, раскатывались по степным просторам. Вроде бы, идеи новехонькие, но… Все уже было. И лихие всадники, и свистящие сабли. Нестор Иванович — последний из запорожских атаманов. А его воины — это поздние запорожцы.