Читаем Риск - мое призвание полностью

Наконец, часа через два в костюме крестьянки появилась Зиглинда Штрейхер.

Опорожнив кружку пива, она бросила пустую кружку в толпу и запела. Крепкая и розовощекая, она была самим воплощением здоровья, и, казалось, никакие мирские заботы ее не касались… Передвигаясь между столами, она сильным, не нуждавшимся в микрофоне голосом пела старые немецкие песни, которые так желала слышать ее усердно поглощавшая пиво аудитория. Она пела примерно полчаса, прерываясь лишь для того, чтобы отхлебнуть пива и выслушать одобрительные возгласы, пока кто-то не пробасил: «Вагнер!»

Зиглинда улыбнулась и в раздумье свела свои брови вразлет. Потом ее лицо осветилось широчайшей улыбкой, и во внезапно наступившей тишине зазвучали выводимые контральто слова тоски, которые пел Тристрам своей ушедшей любви:

Свеж, веет ветер родины моей,

О, где же ты, ирландское дитя?

Зал чуть не обрушился от аплодисментов. Финал был превосходным. На лице Зиглинды блестели капельки пота, и еще до того, как погас юпитер, она быстро ушла. Пение было дьявольски красивым, но мое впечатление было смазано тем, что психоаналитик охарактеризовал бы как возникшие у меня ассоциативные связи. В моем мозгу опять отозвались слова баллады:

Frisch weht der Wind

Der Heimat zu.

Mein Irisch Kind

Wo weilest du?

«Ты и Тристрам», — подумал я. Потому что ирландское дитя — это, конечно, Пэтти Киог.

Было еще и пиво, и пение, и когда Зиглинда появилась вновь, с ней был ее брат. Стиль, в котором они исполняли бальный танец, был атлетическим и мощным, и даже видавшие виды официантки, вздыхая, отворачивались, когда Зигмунд проворно и смело бросал и вращал свою сестру. Свет погас, зал зашумел в ожидании, и прожекторы зажглись опять. Финальный танец навевал образы Шварцвальда и горных озер в Баварских Альпах. Когда танец закончился, произошло то, что случается только на выступлениях самых отменных исполнителей: на мгновение наступила абсолютная тишина, и зал взорвался аплодисментами.

Я заплатил по счету, быстро вышел на улицу и пошел к мотороллеру. Я поставил его рядом с переулком, на который выходил служебный выход «Маленького Вальтера». Ночь выдалась холодной, и с Балтики дул свежий ветер. Я выкурил пару сигарет, размышляя о двойной жизни Штрейхеров, о том, как Тристрам оплакивал свою потерянную ирландскую возлюбленную, и о том, что лучшие времена не обходятся без печали, и не бывают без радости самые тяжелые времена, так же, как в лучших из нас живет зло, а в худших — добро. И еще я желал бы, чтобы Зиглинда с братом не были так дьявольски талантливы. Вдруг темное ущелье переулка прорезал свет автомобильных фар, и по переулку проехал, повернув на Курфюрстендам, «Фольксваген». Он прошел совсем близко от меня, и я увидел сидевшего за рулем Зигмунда. Сестра сидела рядом.

Я завел мотороллер и двинулся за ними по Курфюрстендам так, чтобы между нами оставалось две машины. Мимо проносились ярко освещенные витрины магазинов, прогуливавшиеся берлинцы и шедшие на запад встречные машины. Очень скоро движение стало менее интенсивным, и когда на фоне звездного неба возникла громада Бранденбургских ворот, мне пришлось отстать от них на целый квартал. По эту сторону границы должна была стоять американская военная полиция, а по ту — восточногерманские полицейские. Если бы они останавливали для проверки каждую машину, которая пересекала границу, то вся Потсдамер-Платц была бы забита транспортом. Но они, по-видимому, вели выборочную проверку, а у меня были такие же дела по ту сторону границы, как у Тристрама в Ирландии.

«Фольксваген» замедлил ход. Вырисовывавшаяся на фоне света прожектора грузная фигура полицейского сделала разрешающий знак рукой. Следующим был небольшой фургон. Он притормозил, и водитель перебросился несколькими словами с полицейским. Я ощутил, как по моему боку стекает струйка пота. «Фольксваген» уже почти скрылся из виду. Фигура что-то сказала водителю фургона, тот засмеялся. Полицейский тоже засмеялся, послышался скрежет включаемого сцепления, и фургон тронулся с места. Я тоже включил сцепление и двинулся вперед.

С левой стороны от ворот висел освещенный знак с надписью на английском и немецком языках: «Вы выезжаете из американского сектора». Луч прожектора прошелся по мотороллеру и, ослепив меня, остановился на кабине. Полицейский что-то произнес. Я не знал, было ли это вопросом. Я был настолько измотан, что с трудом соображал, и смотрел прямо перед собой на удалявшиеся в темноту габаритные огни фургона. Луч прожектора сместился в сторону, фигура полицейского передвинулась, и сзади мне посигналили. Даже не успев осознать, что оставляю позади себя свободный мир, я до отказа выжал педаль газа.