— Дьявол, — прорычал я. — Вы и сами-то разговариваете так, будто пьяны.

— Нет, я не пьяная. Это очень интересный грот. Люди приезжают отовсюду, чтобы увидеть его в хорошую погоду. Два раза в сутки во время прилива он заполняется водой, и тогда попасть в него невозможно. А два раза — можно. Там рачки всякие, губки, пурпурные раковины, улитки, морские звезды, литорины. Еще там розовые водоросли и анемоны, горящие голубым светом, словно неоновые лампы. Был отлив, и мы вошли внутрь, но я отослала Фредди назад к машине. Альберт был настолько пьян, что едва держался на ногах. И здесь начался прилив, вода поднялась уже до коленей. Течение было таким сильным, что сбивало с ног. Мне удалось выбраться. Вот, посмотрите на мои руки.

Я посмотрел. Ладони и пальцы были в царапинах и кровоточили.

— Это о камни, — пояснила она. — Я едва не утонула.

Издав сухой, сдавленный звук, она икнула и добавила:

— Альберт все еще там, внутри. Казалось, будто звук барабанивших по брезентовому верху машины дождевых капель доносился издалека. Тишину нарушали только шум дождя и наше дыхание, от которого запотело ветровое стекло. Я открыл дверцу и выбрался наружу, Ильзе посмотрела на меня и тоже вышла. Фредди я велел остаться в машине.

Я крепко взял Ильзе за руку, и мы побежали вниз сквозь заросли сумаха с обвислыми намокшими ветками по покрытой скользкой грязью тропинке, которая вдруг вывела нас на зубчатую гранитную полку. Таких полок было множество, и каждая из них образовывала извилистый спуск к черной воде, которая, ударяясь о скалы, разбивалась на мелкие брызги. Следуя указателю, на котором была изображена эмблема национального парка, мы начали спуск по одной из таких полок. Мы бежали, шлепая ногами по грязи. Прибой шипел и ухал, обдавая нас белой водяной пылью. Мне почудилось, что Ильзе плакала, однако услышанный мной звук мог быть и завыванием ветра.

Полка вывела нас почти к самой воде. Было время отлива. Если бы был прилив, то мы не могли бы стоять на этом месте. На протяжении примерно дюжины ярдов полка шла параллельно поверхности воды, а потом переходила в величественно возвышавшийся над морем огромный гранитный монолит с уходившим под воду основанием. Линия максимального уровня воды проходила над нашими головами и четко обозначалась скоплениями рачков и водорослями.

— Надо обойти его спереди! — прокричала Ильзе. Я едва услышал ее голос.

Взяв Ильзе за плечи, я приблизил ее лицо почти вплотную к своему.

— Оставайтесь здесь! — выкрикнул я и подошел к краю гранитного уступа.

Вода была очень холодной, и я надеялся, что она еще продолжает убывать. По самой кромке я подобрался к обращенной в сторону моря стороне гранитной скалы и увидел огромную черную дыру, сквозь которую свободно прошел бы небольшой автобус, а при высокой воде — подводная лодка.

Вода или еще полностью не ушла из грота, или уже начала прибывать вновь. Я споткнулся, упал на четвереньки, и волна накрыла меня с головой, оттащив назад на камни. Оступаясь, я вошел в грот. Холодная, как лед, вода доходила мне до щиколоток. Да, действительно, там были и рачки, и губки, и пурпурные раковины, и улитки, и морские звезды, и литорины. Еще там были выступы, образования и гранитные ванны, вымытые волнами. Там были розовые водоросли и анемоны, которые даже в полумраке излучали голубой, похожий на неоновый свет.

Но в гроте было и кое-что еще. За усеянным рачками остроконечным гранитным шпилем на боку лежал Альберт Борман. Мне показалось, что Борман имел вполне умиротворенный вид, но лишь до того момента, пока я не увидел его изуродованное лицо. Голова его застряла в гроте, и волны все утро колотили ее о гранит.

Глава 13

Я успел на рейс авиакомпании «Люфтганза», вылетавший рано утром из Бонна в Западный Берлин. В некотором роде все это напоминало мой отъезд из Бар-Харбора. Я уехал сразу после того, как обнаружил труп Альберта Бормана, не задавая никаких вопросов, достойных того, чтобы быть увековеченными в дневнике Фредди Сиверинга, а, может быть, и где-то еще. Я даже не увиделся с Саймоном Коффином. Не став дожидаться, к каким выводам придет полиция по поводу гибели Бормана, я отвез Ильзе и Фредди в мотель. Я ни о чем ее не спрашивал, потому что Ильзе все равно бы мне не ответила, да это и вряд ли помогло бы в поисках ее мужа. В каких-либо советах ни она, ни я не нуждались. Это было похоже на отъезд с поминок, когда вы не знаете, что сказать на прощание вдове, на лице которой, словно маска, застыло некое подобие улыбки, и вы знаете, что под этой улыбкой скрываются слезы.

В некотором роде, отъезд из Бонна был даже хуже. Телеграмма Бадди Лидса означала, что от дела я отстранен. Пэтти Киог находилась уже где-то в Берлине, и все из-за того, что я потащил ее за собой в Burschenschaft. Сейчас все, что у меня было — это карточка Бронфенбреннера в кармане, и вдобавок смахивавшее на похмельное состояние из-за недосыпа, а это куда хуже, чем похмелье от перепоя. И еще меня не покидало чувство вины от того, что я подвел теперь уже умершего человека и отдал девушку в руки палачей.