Читаем Ресурс Антихриста полностью

— И даже без обрезания ушей, — добавил громила, стоявший у стула, где находился Юрий Юрьевич, и противно загоготал.

— И даже без обрезания ушей, — повторил толстяк. — Это я вам гарантирую.

— У меня нет денег, — тоскливо объявил Гриф.

— В самом деле? — с притворным сочувствием посмотрел на него толстяк. — А где же они? Успели перекочевать в швейцарские банки?

— Неужели, вы думаете, что я с такой суммой до сих пор бы торчал в Риге? — разродился пространной фразой Юрий Юрьевич.

— Да нет, не думаю, — лицо толстяка сделалось серьезным, — впечатление идиота вы не производите. И все же, дорогой, где деньги?

— Я действительно не знаю, пове…

Гриф не успел даже договорить — страшный удар по ребрам сбросил его со стула на пол. Он попытался подняться, но аналогичный удар с другой стороны вновь помог принять ему горизонтальное положение.

— У моих мальчиков туговато с юмором, — предупредил толстяк, — а что касается терпения, то с этим еще хуже, поэтому, Юрий Юрьевич, взвешивайте ваши ответы, они должны быть простыми и понятными.

Гриф судорожно корчился в муках, словно рыба на льду, хватал ртом воздух. Но полежать на родном полу ему не дали и тут же снова усадили на стул.

— А может быть, мы вас зря обижаем, и вы тут не причем? — участливо поинтересовался толстяк. — Паспорт у вас украли, и какой-то злодей получил по нему деньги. Чужие деньги, а?

— Я скажу… я скажу правду… все скажу… — скороговоркой затараторил Гриф, видя, что здесь с выпиской пилюль дело поставлено на поток, и простоев не предвидится. — Я был в банке… был, не отрицаю… но только на подхвате, клянусь мамой! Подписался под один процент, подставился, можно сказать… А всю операцию проворачивал другой человек! Он и документы оформлял, он и два миллиона упер в своем бауле.

— Что за человек: имя, фамилия, где живет? — так же скороговоркой выпалил толстяк.

— Не знаю. Я ничего о нем не знаю.

Теперь сокрушительный удар по физиономии опрокинул Грифа на пол уже вместе со стулом. Когда он пришел в себя, первое, что он ощутил, был тепло-солоноватый привкус на губах. Нос его кровоточил, к тому же начал заплывать правый глаз.

— Юрий Юрьевич, — укоризненно покачал головой толстяк, — вы упорно нарушаете мою инструкцию, я ведь предупреждал, что ваши ответы должны быть понятными, а «не знаю» это как-то туманно, «не знаю» — это не ответ мужчины. И ради бога, будьте умницей, не сердите больше моих ребят. Итак, вопрос следующий: куда вы дели Трумма? Где он, я хочу знать?..

Гриф не успел ответить, что он и слышать не слышал ни о каком Трумме, но тут позвонили в дверь. Раз, другой, третий… Звонки продолжались долго, за дверью слышались чьи-то громкие голоса. Толстяк подал своим «мальчикам» знак, чтоб замерли и не двигались. С минуту за дверью была тишина, потом в нее, по-видимому, начали молотить каким-то твердым предметом. Гриф, вытирая с лица кровь, прислушивался к этим стукам, не зная, плакать ему или радоваться. Прошло еще минут пять прежде, чем все стихло, на этот раз уже окончательно. Один из молодцев глянул в дверной глазок и сообщил:

— Чисто, шеф!

— Странные люди, суетливые, нервные, — вслух недоумевал тот. — Авария уже давно ликвидирована, а им все никак неймется. Нет, здесь спокойно поговорить не дадут. Что ж, закончим нашу пресс-конференцию в другом месте. Вставайте, Гиацинтов, и поедем с нами!

Гриф поднялся с места и с трудом сделал несколько шагов, его шатало. Толстяк вежливо взял его под руку.

Перед тем как открыть дверь, он двумя пальцами больно сжал мочку уха Грифа и тихо сказал:

— Сейчас выходим. И не вздумай дергаться, гнида, иначе я из твоих драгоценных яиц омлет сотворю!..

И вот теперь, находясь на заднем сиденье «Мерседеса» между двумя молчаливыми мордоворотами, Гриф пытался осмыслить сложившуюся на текущий момент ситуацию.

Он ехал в пугающую неизвестность, ехал побитый, несчастный и вновь по-пролетарски нищий — четверть часа назад ему пришлось расстаться с честно заработанными баксами, которые он хранил у сестренки. Заодно он был вынужден «засветить» и свое потайное лежбище. Из двадцати тысяч он возвратил шестнадцать, остальное ему условно списали на кутеж, что, впрочем, почти и соответствовало действительности.

«Все, отлетал, — думал Гриф, досадуя на свою разнесчастную судьбинушку. — Говорил ведь тот, в банке, два-три месяца дома не появляться, так нет, сунулся мудило на свою голову… А хаза, пропади она пропадом, ведь и половины навара не тянет, вместе со всем барахлом. Свалял дурку, ой, как свалял!..»

И все же, несмотря на отчаянное положение, в котором он очутился, один утешительный для себя момент Гриф-таки узрел. «Если бы хотели убрать, то и повязку бы не надели, — прикидывал он в уме. — От приговоренного на тот свет что-то скрывать нет смысла. Им бабки нужны, а бабки-то у другого, и я единственный знаю, у кого. А меня пришить резону никакого — последняя ниточка для них оборвется. Нет, я им живой нужен, живой, и из этого надо извлечь свою выгоду. Главное, потянуть время, продержаться, а там я свое возьму, отыграюсь на полную катушку…»