Читаем Репродуктор полностью

«После того как некоторые чиновники от науки унюхают синекуру, от них самих начинает пованивать», — доносятся из приемника слова Саши Буллера, который станет Лешей Самарским года через три. Это правовая программа на «Голосе Федерации», и ее слушает Вовкин отец. Сам Вовка вместе с Германом расставляет в зале солдатиков вдоль плинтуса. Потом они хотят расстрелять эту армию из пистолета пластмассовыми пульками-дисками.

«Этот запах, этот смрад махинаций и мракобесия, — растягивая последние слоги, вкрадчиво шепчет Буллер, — он слышен. Он пытается сгуститься вокруг нас. Вчера процесс над руководством Госинститута завершился. Все его участники — лжепрофессора и как бы академики — отделались небольшими сроками. Общество оказалось снисходительным. Но нужно ли быть снисходительным к этим людям? Вопрос. Я назову имена фигурантов нашей истории, а вы еще раз вслушайтесь в их звучание: Силуанов, Андреев, Грицерский, Акопова, Еканова…»

Герман вскакивает с пола и с размаху бросает игрушечным пистолетом в радиоприемник. Тот сдвигается, но так и остается стоять на комоде. Тогда Герман прыгает к комоду и начинает раздирать черную коробку приемника на куски — ломая ногти и раздирая пальцы. Стеклышко от расколовшейся таблицы настройки больно впивается в ладонь…

Герман идет мимо «стены славы»: широкий коридор завешан фотографиями под стеклом в стеклянных же рамках. Здесь есть ряд редакторов — бывших и нынешних. Ряд лауреатов Госпремии, ряд «сотрудников года» и так далее. Герман никогда не обращал внимания на этот парад улыбок, а теперь ему кажется, что здешние обитатели просто показывают друг другу зубы. Железные и золотые, неровные и выбеленные. Это зубной гастроном, ставший музеем. Палеонтологическое пиршество.

Впереди холл, перегороженный невысоким турникетом. Герман прыгает через перекладину и идет к входным дверям — проверить, закрыты ли. Над дверьми мигает красная лампочка, значит, включена блокировка, но Герман все равно дергает за ручку. Нет, правда: все глухо. Он и здесь вставляет в замки ключи и загибает их плоскогубцами, по толстому верхнему даже залепляет пару раз для надежности молотком. В личинке замка что-то хрустит, а сама дверь начинает дребезжать.

Хорошо. Теперь остается найти последнего охранника и закрыть «документ». Герман уже не замечает скачущего сердца. В голове пустота, тело двигается на автопилоте. Он чувствует только лицо, которое горит от прилившей крови, будто обожженное взбесившимся солнцем.

Герман пересекает холл, снова перепрыгивает турникет и подходит к пульту охраны. Все три экрана наблюдения включены: два показывают пустые коридоры, один — крыльцо перед главным входом. Герман начинает листать изображения с разных камер: ничего, ничего, снова ничего. В «документе», уткнувшись в экран, сидит один режиссер — в наушниках он слышит только свой материал. Замечательно. Герман снова листает показания камер, и находит последнего охранника рядом с буфетом. Охранник направляется в это крыло.

Саданув по каждому из трех экранов молотком, Герман выходит этому парню навстречу. Вокруг мерцают коридоры. То ли из-за моргающих лампочек, то ли еще почему, но Герману кажется, что они плывут цветом, из охрового перетекают в оранжевый, из бледно-голубого в фиолетовый. Но больше всего серо-зеленого, он просачивается из теней и струится по полу.

По железной лестнице без перил Герман поднимается на второй этаж — металл гулко ухает под ногами. Он рывком распахивает дверь и смотрит в мерцающий коридор. Здесь никого нет.

Герман прячет руку с молотком под рубашку и двигается к буфету. Куда этот охранник мог свернуть? Разве что в кабинет чей-нибудь зашел.

Герман проходит треть коридора, когда охранник выныривает справа и радостно машет, подзывая к себе: