Я в сомнении спускаюсь по Мелумвейен к Эльвефарет. Мое детство словно замкнулось в себе, стало запертой комнатой, от которой я потерял ключ. Но ведь все остальное еще существует! — думаю я. Деревья, дома, асфальт, калитки, кусты сирени. С каждым шагом я завоевываю обратно потерянную жизнь. Здесь мы с Аней стояли после прогулки на Брюнколлен. Там я стоял и смотрел, как она скроется за последним поворотом перед ее домом. Она не хотела, чтобы я провожал ее дальше этого поворота. Но теперь я уже вижу ее дом. Дом Скууга. Он мрачно темнеет за высокими деревьями. Я подхожу совсем близко и на столбе у калитки вижу такую же маленькую бумажку с беспомощно напечатанным на машинке текстом. «Сдается комната. Прекрасно подходит для молодого человека, занимающегося музыкой». Номер телефона. Но мне не нужен телефон. Я уже здесь. И я сознаю, что должен сделать самый важный выбор в моей жизни. Этот дом — место преступления. В нем, в подвале, Брур Скууг покончил жизнь самоубийством. Здесь, день за днем, умирала Аня. Осталась только ее мать, Марианне Скууг. Вдова. Почему она хочет сдать комнату? У нее совсем не плохое материальное положение, она из состоятельной семьи. И ей всего тридцать пять лет. Она потеряла друга, когда они катались на яхте. И она еще может родить ребенка.

Я открываю калитку и вхожу. Думаю, что, наверное, еще слишком рано, она вряд ли уже вернулась с работы, ведь у нее по-прежнему есть гинекологический кабинет на Пилестредет, и она занимается тем, что так смущает меня, когда я об этом думаю. Я сделал выбор и надеюсь, что судьба будет ко мне благосклонна. Я нервничаю, стоя перед ее домом, и понимаю, что все это пустая затея. А может, и ненужное унижение.

Наконец я звоню.

Звук колокольчика

Я не знал, что память так хорошо хранит звуки. Меня охватывает состояние, которое я испытал однажды во вторник, когда с деревьев падали желтые листья и я пришел на Эльвефарет, чтобы первый раз услышать Элгара. Аня ждала меня. У меня было чувство, словно я вошел в храм. Она хотела познакомить меня с игрой Жаклин Дюпре. Все остальное я просто похитил, как обычный карманный воришка. Потому что она все время находилась в другом мире.

Звон колокольчика. Потом шаги. Дверь открывает Марианне Скууг. Значит, она весь день была дома. Наверное, до сих пор числится больной. Но чем она занималась? Когда она открыла дверь, я увидел женщину в ситцевом платье, не подкрашенную и не готовую к приему посетителей. Весь ее облик свидетельствует о том, что она никого не хочет видеть. Но вот она видит меня, понимает, кто я.

— Ты? — Это звучит как обвинение.

Я показываю на столб.

— Твое объявление.

Она недоверчиво смотрит на меня. Кожа бледная и сухая. Должно быть, она все еще больна. У нас разница в возрасте семнадцать лет.

— Я не имела в виду тебя, — говорит она, растерянно покачав головой.

— Хотя я жил тут по соседству, на Мелумвейен. Хотя занимаюсь музыкой. Хотя Аня и я…

— Именно поэтому, — быстро говорит она, но открывает дверь и пропускает меня в дом. Я вижу, как напряженно работает ее мысль. Она пытается понять, подхожу ли я на роль жильца. Не будет ли это ошибкой. Уже в прихожей она закуривает. Самокрутка. Пальцы у нее желтые. Раньше этого не было. Погрубевшие. Почти неживые. Гинеколог с пальцами заядлого курильщика. Я поражен, мне это непонятно. Она замечает мой взгляд.

— Я курю как заведенная, — словно извиняясь, говорит она. — Много лет я себя сдерживала. Курила сигареты с фильтром. «Аскот». Дамские сигареты. А с этого лета курю самокрутки. Закуришь?

— Нет, спасибо. Я еще не курю.

— Молодой и безупречный!

— Не говори так.

Мы проходим в гостиную. Все так, как я помню. На стенах большие абстрактные картины. Йенс Юханнессен и Гуннар С. Гундерсен. С двух сторон от большого окна, смотрящего на реку и на долину, по-прежнему, как два храма, стоят динамики AR. Эксклюзивные усилители McIntosh и большой плоский музыкальный центр Garrard занимают почти весь подоконник, как и несколько месяцев тому назад. На правильном расстоянии от них — два кресла «Барселона». Два небольших диванчика Ле Корбюзье и два кресла «Вассили». Все обтянуто черной кожей. Стеклянный журнальный столик и теперь выглядит очень дорогим. А там, напротив, как всегда с поднятой крышкой, — рояль «Стейнвей». Лучшая модель А. Марианне внимательно следит за мной, как когда-то следила Аня, словно она в ответе за каждый находящийся здесь предмет. Она ждет, чтобы я что-нибудь сказал.

— Как в журнале интерьеров, — с восхищением говорю я.

— Гостиная была гордостью Брура. Этот столик, например, от Сарринен.

— Я знаю. Аня специально обратила на него мое внимание.

Я смотрю на застекленный шкаф, где стоят пластинки. Смотрю на большое окно и на деревья за ним и вспоминаю, как Аня сказала мне с ребяческой гордостью, что это ее мир.

— Здесь все так, как было? — спрашивает она с некоторой неуверенностью, будто мебель в комнате боится, что к ней прикоснутся, или стоит для того, чтобы кого-то порадовать.