— Для этого нужно выйти из палатки. Вы разрешите мне, Аннушка? — И задернул полог, сделал несколько шагов в узком пространстве между оконцем и печкой.

Она заметила, что в обращении с ней он стал как-то по-новому излишне робок, стеснителен, стараясь не коснуться ее, двигался по тесной палатке опасливо, еще не совсем окрепший, без твердости в движениях, от этого смешно неуклюжий, медлительный, и Аня, замечая его смущенно покачивающуюся спину, глядя на его соломенные косички отросших волос на затылке, думала, что ей почему-то неспокойно и приятно было видеть этого грубоватого Кедрина не таким, каким был в первый вечер на плоту, как будто он стеснялся сейчас и себя и ее после своей слабости, после вчерашнего разговора, открывшего ей что-то в нем. И она проговорила, боясь, что он поймет ее не так, как надо:

— Да, вам очень вредна сырость. Но как отсюда двигаться? Пешком? Это невозможно ведь.

Он заговорил весело:

— Аня, я здоров как бык. И нет безвыходных положений, верно? Пойдемте-ка к реке, посмотрим, авось что-нибудь придумаем. — И тотчас, надевая плащ, чересчур предупредительно и покорно обратился к Ане, сощурясь: — Видите, я на разведку с вашего разрешения. И с вашего разрешения возьму топор. Ладно?

Аня прикусила губу, понимая, что он, как и она, сказал не то, что хотел сказать, и в нерешительности кивнула ему.

— Тогда пойдемте вместе. Буду ходить за вами хвостиком. Согласны?

Ветер упал, моросило, низкое пепельное небо неслось, клубилось над верхушками тайги, чернеющей по берегам, и, придушенное этим осенним небом, все было угрюмо, мокро, неприютно; сквозь туманец поблескивали низины, затопленные водой, и плавали, покачивались меж стволов лесины поваленного ветром сухостоя с безобразно обнаженными лапами корней.

На берегу Аня, насквозь пронизанная сыростью утра, подняла руки к груди, вдохнув холод напитанного влагой воздуха, не без тревоги увидела, как Кедрин спустился к краю заводи, куда ночью они притянули плот, и там стоял не двигаясь, озирая набухшую грязную воду, тускло мерцавшую среди кустов и деревьев.

С минуту постояв, он медленно пошел по берегу, раздвигая кусты, исчез среди плотно окружившего низину ельника и потом появился на противоположном скате заводи. Кедрин держал топор, устанавливая ноги возле толстого ствола ели, и вдруг с размаху ударил. Топор, сверкнув, впился, брызнула белая сочная мякоть, и сейчас же резко и быстро выдернутый снова вонзился в зазвеневший ствол. Когда она подошла, его бледное, возбужденное лицо было мокро от дождя и пота, и он только выговорил разгоряченно:

— Через день, через три, но у нас будет плот…

— Вам не хватит и месяца. Этой работой вы надорвете сердце. Перестаньте.

— Аня, еще немного… Будем работать с перекурами.

8

В ранние темные сумерки после нескольких часов работы с перерывами они сидели возле накаленной докрасна печки, развесив на кольях намокшую одежду, и Кедрин дрожащими от усталости руками зажег спичку, поднес ее к фитилю «летучей мыши» и тотчас поднял голову, замер с выражением неверия.

— Слышите? — спросил он. — Вы что-нибудь слышите, Аня?

Неясный глухой рокот то приближался, то затихал, напоминая отдаленный вибрирующий звук самолета в затянутых тучами высотах, и Аня с сомнением и надеждой быстро повернулась к темному слюдяному оконцу, задерживая дыхание.

— Это Свиридов? — крикнул Кедрин, торопливо зажигая фонарь, и выскочил из палатки, размахивая «летучей мышью» над головой. — Свиридо-о-ов! Неужели он?..

Аня, тоже еще не веря, вышла следом и видела, как фонарь Кедрина, описывая короткие круги, отдалялся, двигался в воздухе, а где-то из-за тайги справа на реке уже возникла красная звездочка, она делала длинные дуги, колыхалась и приближалась по странной параболе. И стали видны несущийся, как по воздуху, черный силуэт, струи дождя, летящие наискосок в свет фонаря, который все описывал полукруг, полосой белого света пронизывал дождь, щупая берег, заметно приближаясь к фонарю Кедрина.

Потом мотор заглох. В наступившей тишине донесся с берега громкий голое Кедрина, ему ответил звучный, ломающийся басок, и опять смолкло, лишь по-прежнему шлепал по листьям дождь. Сейчас же из темноты показался Кедрин с фонарем, рядом шагал высокий узколицый паренек в кепке, в кожаной замасленной куртке, на руках его тоже кожаные перчатки мокро блестели, и Аня при свете фонаря разглядела: почти подросток, но глаза злые, недовольные, две самолюбивые складки пролегли у подрагивающих губ, готовых, казалось, выругаться.

Уже войдя в палатку, Кедрин спросил быстро:

— Значит, один? Ну а где же в таком случае Свиридов?

Паренек стянул кепку, с сердцем швырнул ее на топчан, темные его волосы взлохматились гребнем.