Читаем Рассказы тридцатилетних полностью

— Я вижу: вы догадались… Да, я снова начала представлять себе Сережу. Но, во-первых, я почти тут же поняла, что он никакой не Сережа; что человек, которого я хочу себе представить, не может носить такое имя; что у него вообще не может быть имени, по крайней мере, в самом начале моего пути. Во-вторых, теперь я пыталась представить его совсем не так, как раньше. Я приходила на холм, садилась на трубу и смотрела на камень. Вернее, не на сам камень, а на тень от него. Я фокусировала взгляд на этой тени, как бы всем своим существом погружаясь в нее, до тех пор пока все постороннее не исчезало из моего восприятия, и в этой тени я видела… Нет, не человека. Я видела то угол какой-то комнаты, то часть незнакомой улицы, то скамейку в парке и росшие за ней кусты сирени. На короткое мгновение я получала довольно отчетливое изображение какого-то неизвестного мне места, а потом все словно затягивалось дымкой и исчезало… Постепенно я научилась удерживать свои видения на более длительное время. Как только воображаемая мной картина начинала затуманиваться, я тут же сосредоточивала все свое внимание на какой-то одной ее точке — скажем, на крае скамейки или еще более мелкой детали — до тех пор, пока дымка не рассеивалась и я снова могла вернуться ко всей картине целиком… Не смотрите на меня так. Да, я вела себя как сумасшедшая. Да, вместо того, чтобы, вернувшись в свой опустевший дом, представлять себе Аркадия: как он приходит в чужую квартиру, как его встречает другая, чужая, красивая женщина, как он раздевается, ложится в ее постель, обнимает, целует, любит ее… Простите меня… Да, я не желала это представлять и доводила себя до галлюцинаций, пряталась в них, защищалась ими… Да, окружающие тоже считали меня сумасшедшей. Впрочем, они видели мое сумасшествие совсем в другом. Моя подруга и коллега по работе, например, однажды подошла ко мне и сказала: «Ты сумасшедшая! Когда ты мне рассказывала про своего Сережу, я тебе, по правде говоря, не верила. Я не верила, что, имея такого прекрасного мужа, как Аркадий, можно влюбиться в кого-нибудь другого. Но теперь вижу, что ты действительно сошла с ума и действительно влюбилась…» А через несколько дней после ухода Аркадия ко мне явилась его сестра. У нас с ней всегда были натянутые отношения; ко мне в дом она приходила лишь на дни рождения своего брата, и то лишь на круглые даты… «Милочка моя, по-моему, вы спятили, — заявила мне она. — Неужели вы не понимаете, что такие мужья, как Аркадий, на дороге не валяются». Она долго объясняла мне, какой необычайный человек мой муж; что я, между прочим, бог знает что такое, а он — ученый с мировым именем; что, к ее сожалению, любовь зла, и он влюблен в меня до беспамятства, что никто ему не нужен и что он многое готов «принести в жертву», лишь бы я разрешила ему «вернуться в семью». Уходя, эта женщина выжгла меня взглядом и заключила: «А если вы не в состоянии ценить выпавшее вам счастье и если так уж вам приспичит — черт с вами, изменяйте ему, но только тихо, чтобы он об этом не догадывался. Нельзя же на каждом углу кричать о своих любовниках». А я молча слушала ее гневную отповедь и не понимала, что происходит. Вернее, я боялась поверить в реальность происходящего. И поэтому с еще большим упорством пряталась от охвативших меня надежды, нетерпения и любви к Аркадию… Я начала «путешествовать» — так я это называла. Сидя на холме, я мысленно представляла себе какое-нибудь хорошо знакомое место и, сконцентрировавшись на тени от камня, в своем воображении отправлялась туда. В моих путешествиях он всегда был рядом со мной, тот человек, которого я раньше называла Сережей. Я по-прежнему не могла представить себе его облик, но иногда — когда мне удавалось достичь максимальной концентрации — могла, скажем, как бы взять его под руку, или услышать рядом с собой его дыхание, или почувствовать его быстрое, случайное прикосновение… Так я посетила с ним многие любимые свои места, в которых раньше бывала с Аркадием. Это оказалось несложно. Теперь, когда я вытеснила из памяти Аркадия и все ощущения, с ним пережитые, не было ничего противоестественного в том, чтобы представить рядом с собой в этих местах другого человека. Наоборот, противоестественными казались мое одиночество и окружающая пустота, так что это новое, непривычное, но такое желанное для меня присутствие родилось как бы само по себе и закономерно, понимаете?.. Через некоторое время мне и холма моего не надо было. Я добилась того, что могла путешествовать в любое время, в любое место и почти в любой обстановке… Однажды я так увлеклась, так сконцентрировалась, что как бы увидела себя со стороны. Я шла под руку с каким-то мужчиной. И он и я были ко мне спиной, так что лиц их — то есть наших лиц — я не видела. Но я твердо знала, что это мы, что мы идем по аллее монастыря… Это был Спасо-Ефимьевский монастырь. Это был Суздаль. Свой медовый месяц, вернее, медовую неделю с Аркадием я провела в Суздале, в гостинице напротив Спасо-Ефимьевского монастыря.