Читаем Рассказ для Инки полностью

— Вы поймите, — журчал он, снова на какое-то время надевая маску хлебосольного хозяина и пытаясь наполнить рюмки. — Вам ведь разницы никакой, что так выйдет, что этак, а мне хочется. Вы молодой, вы не понимаете, что это такое, когда хочется, когда страсть как хочется что-то оставить, имя свое увековечить. Ведь чем я всю жизнь занимался? Деньгами, связями, влияние набирал, копил, уйду — и кто вспомнит о моем влиянии, влияние и денежки с собой на тот свет не заберешь, все тут останется, развеется как дым. А так прочтет кто мой роман и помянет добрым словом Константина Степановича Машкина, корыстолюбца и нехорошего человека. Вот, скажет, какой был мужик, и деньги имел, и силу, а нашел время о душе подумать, романище написал большой, славный. О душе ведь думаю, время пришло о душе подумать. А и вам выгодно будет, я ведь знаю, сколько вы получаете, дело молодое, деньги всегда нужны, а в молодости особенно, очень вам денежки не помешают, коли договоримся полюбовно.

Понять стремление Машкина к славе я мог. Никому из нас это не чуждо. Не хочу я и сказать, что такой уж я святой и деньги мне не нужны. Если честно, то я уже был на грани того, чтобы согласиться. Может быть, даже и без денег, просто из человеколюбия. Но у Машкина не хватило выдержки. Не «дожал» он меня. Что ни говори, а возраст дает себя знать. Вероятно, лет этак с десяток назад Машкин был покрепче и повыдержаннее. Иначе бы не достиг того высокого положения, на котором был сейчас, судя по тому, что я видел и что понял из некоторых его намеков. Но не сдержался старик, сорвался.

И тут уж я получил полный букет. И что не видать мне денег, работы моей тоже не видать, поскольку он, Машкин, связи свои употребит и вышибут меня с позором из издательства. С таким треском вышибут, что до конца дней своих помнить буду. И что он мне такое устроит… Да прямо сейчас ребятам своим мигнет — и не будет меня, как и не рождался на свет.

Машкин хрипел, задыхался, брызгал слюной, вопил, сучил ногами. По правде сказать, не очень-то я и поверил во все его угрозы, не то время, чтобы вот так, запросто, человека убрать. Потому и сказал, усмехаясь в одну из пауз:

— Вы водички выпейте, Константин Степанович. Нервы у вас совсем никуда.

Машкин неожиданно затих, глядя на меня налитыми кровью глазами. А я вдруг почувствовал, как чьи-то сильные руки ухватили меня сзади и, сведя локти за спиной так, что хрустнули суставы, приподняли из кресла. Я инстинктивно попытался вырваться, но не смог. Хватка у державшего была мощной. Кое-как повернув голову, я обнаружил, что держит меня тот же Васенька, который так лихо прислуживал за столом. Рядом с ним угрюмо стоял второй холуй Машкина. Понятно было, что с ними двумя мне не справиться.

Машкин отдышался немного, плеснул себе водки, выпил и, уже совсем успокоившись, заявил:

— А вот теперь мы посмотрим, туда у меня нервы или не туда. Посидишь ночь — сговорчивее станешь. Ну, а нет — пеняй на себя. Еще один грех на душу возьму. Мало ли их у меня!

Речь его теперь была отрывистой и жесткой. Совсем другой человек сидел за столиком. Теперь не статуя Командора, а сам Дон Корлеоне, «Крестный отец».

Происходило что-то дикое. На восьмом десятке лет советской власти, в захудалом городишке, шеф местной мафии мог запросто ухлопать честного редактора. И ведь действительно никто ничего не узнает! Придут искать — не было, не приезжал! Но я еще храбрился.

— Нет, Константин Степанович, не будет по-вашему. Милиция сейчас и не такие дела раскручивает. Отыщут меня.

Машкин сухо рассмеялся.

— Милиция, говоришь? Вот она где у меня, вся милиция! — он протянул к моему лицу крепко сжатый кулак. — На корню куплена! Почему, думаешь, я столько лет живу и радуюсь? Подумай на досуге, стоит ли ерепениться! Давай его в «холодную», ребята!

И ребята поволокли меня вниз по лестнице, в подвал. Я не сопротивлялся.

Подвал у Машкина был что надо. Под стать всей вилле. И «холодная» была как следует. С бетонными стенами и потолком, без единого оконца, с тусклой лампочкой над стальной дверью с тюремным «волчком». У стены стояли деревянные нары, покрытые драным байковым одеялом. Больше никакой мебели в комнате не было.

Дверь, лязгнув, закрылась за мной, и я, разминая руки, прошелся по камере. Никогда не был в тюрьме. Но это была именно тюремная камера. Интересно, сколько людей побывало здесь до меня? И куда они потом делись? Ох, и в нехорошую же я историю влип!

Ну что стоило согласиться сразу и не испытывать терпение этого монстра? А теперь вот майся в камере. И хорошо еще, если дело обойдется одной ночевкой. А вдруг он меня тут навечно оставит? Или даже не здесь, а совсем в другом месте? Да еще в таком виде, что мне уже будет все равно, холодно там или жарко, есть удобства или нет. С этого хищника станется! Ему ведь жизнь человеческая — тьфу! Ах, я болван! И я с силой ударил себя кулаком по лбу.

По традициям мировой литературы в этот момент меня должно было посетить озарение — как выбраться из бетонного мешка с наименьшим уроном.