Читаем Рассказ для Инки полностью

— Ну-ка, Васенька, — скомандовал Машкин. — Расстарайся там насчет горяченького, а пока водочки принеси, да не нашей горлодерки, а финской или «смирновочки», вы ведь водочку пьете холодненькую, вкусненькую, впрочем, кто же ее не пьет, голубушку, тут важно только меру знать, да ведь у каждого она своя…

Конец фразы явно относился ко мне. Васенька канул так же беззвучно, как и появился. Буквально через секунду он возник вновь и осторожно поставил на столик поднос с несколькими запотевшими бутылками и хрустальными рюмкам?. Это действительно были «Смирновская» и «Финляндия». «Так, — оттаивая, решил я. — Редактор все же не самая плохая профессия».

— Ну, вот, сейчас по рюмочке, по другой, под закусочку легонькую, хорошо ведь пойдет, с устатка-то, как пташка порхнет, на душу осядет, размягчит душу, раздобрит, я ведь вижу, какой вы злой приехали, как топтать меня собираетесь, в клочья рвать, а мы вам душу и смягчим, задобрим…

Он все говорил, подмигивал мне, похлопывал по колену, потирал ладошки, расплывался в улыбке, но на мгновение из-под облика этого добродушного хлопотливого толстячка вдруг выступило что-то такое холодное, отвратительное и одновременно твердое и угрюмое, что меня внутренне передернуло. Я поспешно схватил рюмку, уже налитую Васенькой, опрокинул ее в себя и зажевал маленьким бутербродом с черной икрой. Были на подносе бутерброды и с красной.

Машкин мягко пожурил:

— Ах, милый, что же вы так, меня не дождавшись, вперед рванулись, по молодости, наверное, по стремительности, я ведь тоже молодой был, стремительный, да ведь никогда вперед старших не кидался, ну, да ничего, вы по второй, а я по первой, так на так и будет.

Ну, что же, пришлось на этот раз с ним чокнуться. Надо сознаться, никакого удовольствия я от водки не получил. Как и от икры. Нехорошо мне было, неуютно на этой роскошной террасе, с этой роскошной выпивкой и роскошной же закуской.

И исходила эта неуютность от плотного хлопотливого человечка напротив меня. Я чувствовал всей кожей, как, улыбаясь, он все же внимательно рассматривал меня. Как лягушку на препарационном столе. Он словно прикидывал, сколько я буду ему стоить. Хватит ли на меня несколько рюмок водки или придется предложить некую сумму, чтобы обойти мою редакторскую строгость?

Чтобы прервать это состояние неуютности, я решительно отодвинул рюмку, которую Машкин опять собирался наполнить и сказал:

— Вот что, Константин Степанович, все это хорошо: выпивка, закуска. Но я не для этого к вам приехал. Да и времени в обрез, — тут я демонстративно посмотрел на часы. — Мне ведь еще в одно место успеть сегодня надо.

— Какое еще место, никаких мест, нам с вами поработать надо, может, за один день и не управимся, завтра продолжим, а за командировочку не беспокойтесь, отметим любым числом…

— Вот и давайте работать, — прервал я его словоизвержение. — Нам серьезно нужно поговорить о самой концепции вашего романа. Откровенно скажу — если бы руководство издательства не заключило с вами договор, никакого разговора сейчас и быть не могло.

Машкин мгновенно посуровел. Другое слово и подобрать трудно. Именно посуровел. Улыбчивая хлебосольная маска исчезла с его лица и проступило то, что под ней скрывалось и что я уже угадал раньше. Это был не человек. Это был гранитный монумент, статуя Командора, готовая смести все, что станет на ее пути. А я, выходило, Дон Гуан. В роли Доны Анны выступала рукопись Машкина и за ее невинность и целостность он собирался увлечь меня в преисподнюю.

Поначалу я пытался доказать, что роман никуда не годится и если отбросить три четверти его объема, эта операция пройдет совсем безболезненно и может получиться вполне сносная повесть. «Не Айтматов и не Распутин, но для нашего края…»

Но как я ни усердствовал, какие бы железные доводы ни приводил, стену машкинского упрямства пробить не мог. Я разливался соловьем о задачах литературы, твердил о суде читателей. Тщетно. Машкин повторял только: «Это вы молодой, это вы не понимаете…»

Где-то через час разговор наш зашел в тупик. Новых доводов у меня уже не было. Я выдохся.

И тогда Машкин, видя, что мое красноречие иссякло, но я по-прежнему стою на своем, выбросил козырного туза: предложил деньги (и немалые) за то, чтобы роман вышел в его нынешнем виде.