Иногда я думаю: десятками лет (а может, и всю жизнь) хранить свой секрет от родных – несправедливо. Но если без этого секрета не станет нашей страны или, по крайней мере, она окажется под угрозой – что ж, придется мне смириться с этой несправедливостью[40]. Я верю в это, верю уже много лет, потому что только так я могу понять Чжэнь-ди, а иначе он казался бы мне сном, сном наяву, сном с открытыми глазами, сном во сне; боюсь, даже сам он, мастер разгадывать сны, не разобрался бы в этом длинном причудливом сновидении… [Конец]

Залеский несколько раз повторил мастеру Жун, чтобы она непременно передала Чжэню: если есть на то возможность, он должен отказаться от любых заманчивых предложений и вернуться к исследованиям. Но когда они попрощались, Залеский, глядя в спину уходящей гостье, вдруг решил сам написать Цзиньчжэню письмо. Тут он вспомнил, что не знает, куда писать, окликнул в дверях мастера Жун и попросил у нее почтовый адрес. Мастер Жун спросила разрешения у наблюдателя, тот не возражал, и она продиктовала Залескому адрес Цзиньчжэня. В тот же вечер Залеский написал Цзиньчжэню небольшое письмо и, получив одобрение обоих наблюдателей, бросил конверт в почтовый ящик.

До 701-го письмо дошло, а вот мог ли Жун Цзиньчжэнь его прочесть, зависело от того, что в нем написано. 701-й – отдел особенный, и проверка личной корреспонденции – лишь одно из проявлений этой особости. Вскрыв конверт, цензоры остолбенели: письмо было на английском. Этого хватило, чтобы их насторожить, и они немедленно передали письмо руководителю, а тот, в свою очередь, вызвал к себе штатного переводчика.

На первый взгляд казалось, что написано много, но после перевода на китайский письмо стало совсем коротким:

Дорогой Цзиньчжэнь,

здравствуй!

Я снова в Китае (из-за тещи), остановился ненадолго в Ч. и только сейчас узнал, что ты, оказывается, покинул университет, и у тебя теперь новая работа. Что это за работа, мне неизвестно, но судя по разным признакам (в т. ч. по твоему адресу), ты служишь в каких-то секретных государственных органах – точно как я двадцать лет назад. В то время я из сострадания и любви к своим соплеменникам опрометчиво согласился оказать одной стране важную услугу [Залеский был евреем, поэтому речь, скорее всего, идет об Израиле], что впоследствии наполнило мою жизнь и горечью, и страхом. Имея за плечами этот опыт и зная твой характер, я переживаю за тебя: на такого, как ты, человека чувствительного, хрупкого, ни в коем случае нельзя давить, тебя нельзя загонять в рамки. Ты уже достиг в исследованиях мозга поразительных результатов, и кто знает, какую бы снискал славу, если бы продолжил ими заниматься. Ни к чему тебе сворачивать с этого пути. Прислушайся к моему совету: если только можешь – возвращайся к прежней работе!

Леон Залеский

13 марта 1957 г., Ч., гостиница «Дружба»

То, о чем говорилось в письме, явно было связано с тем, как проявлял себя в 701-м Жун Цзиньчжэнь. Сразу стало ясно (по крайней мере, руководству), почему Жун Цзиньчжэнь не старается. Все из-за этого человека, иностранного профессора, который так старательно уговаривает его вернуться к старой работе! Из-за Леона Залеского!

7

Письмо было нездоровым по содержанию, и Жун Цзиньчжэнь его не получил. Главные принципы 701-го: не спрашивать о том, о чем не следует спрашивать, не говорить о том, о чем не следует говорить, не знать о том, о чем не следует знать. Так что недоставленное письмо – не нарушение правил, а их соблюдение. Лучше бы подобные письма приходили пореже и к этим правилам прибегали поменьше, чтобы отделу не пришлось хранить от сотрудника слишком много секретов.