Вскоре Залеский и сам в этом убедился. А именно – месяц с лишним спустя, когда получил письмо от доктора Картера, декана математического факультета Стэнфорда; в письме говорилось, что Стэнфорд готов принять Цзиньчжэня на стипендию, вдобавок Картер вложил в конверт сто десять долларов на дорогу. А все благодаря ходатайству и личному обаянию Залеского: он написал декану письмо на три тысячи слов, и теперь это длинное послание стало для Цзиньчжэня и пропуском к стэнфордской стипендии, и билетом на поезд и пароход. Когда новость дошла до Лилли-младшего, лицо растроганного старика, к радости Залеского, осветила улыбка.

Вопрос с поездкой был уже решен, Цзиньчжэнь готовился провести летние каникулы дома и затем отправиться в путь. Но в последние дни каникул на Цзиньчжэня обрушилась серьезная болезнь, навсегда удержав его на родине…

[Далее со слов мастера Жун]

Воспаление почек!

Этот недуг чуть не убил Чжэня!

Еще в самом начале болезни врач сказал нам, что Чжэнь не выживет, что ему осталось от силы полгода. Все эти месяцы смерть и правда шла за ним по пятам, на наших глазах тощий Чжэнь стремительно превращался в толстяка, при этом его вес не увеличивался, а наоборот, уменьшался.

Это была отечность! Воспаление почек превращало тело Чжэня в тесто для булки на пару, и это тесто непрерывно бродило, разбухало, одно время он раздулся так, что стал пышнее и мягче ваты, казалось, надавишь пальцем – и проткнешь. То, что Чжэнь выкарабкался, врач назвал чудом, а по-моему, он все равно что прошел через смерть: почти на два года больница стала для него домом, поваренная соль – ядом, смерть – наукой для изучения, деньги на дорогу в Америку – частью средств на лекарства, а стэнфордская стипендия, диплом, ученая степень, блестящее будущее – далекой-предалекой мечтой. Своей помощью Залеский хотел изменить жизнь Чжэня к лучшему, а добился только двух вещей: во-первых, к нашим накоплениям, скудневшим день ото дня, прибавились сто десять долларов, а точнее, на сто десять долларов сократились наши расходы; во-вторых, мы перестали сомневаться в его порядочности.

Поступок Залеского снял с него все подозрения, доказал, что он искренне любил Чжэня. Если бы Залеский и правда хотел использовать Чжэня, он точно уж не стал бы ломать голову над тем, как отправить того в Стэнфорд. В мире нет тайн, время раскрывает все секреты. Секрет Залеского заключался в том, что он отчетливее других разглядел удивительные математические способности Чжэня. Может быть, он увидел в Чжэне собственное прошлое, и так же, как свое прошлое, полюбил – бескорыстно, непритворно, всерьез.

К слову, если он в чем и обошелся с Чжэнем несправедливо, так это в истории с математическими шахматами. Эти шахматы потом прославились на Западе и стали излюбленной игрой многих математиков, только назывались они уже не «математические шахматы», а «шахматы Залеского». Научные журналы тогда пестрели хвалебными статьями, «шахматы Залеского» даже ставили в один ряд с теорией игр фон Неймана, величайшего математика двадцатого века: создание теории игры с нулевой суммой для двух игроков фон Неймана – знаковое событие в сфере экономики, изобретение «шахмат Залеского» – знаковое событие в военном деле, и, хотя у них нет особого практического применения, их теоретическая значимость необычайно высока. Кое-кто утверждал, что Залеский с его талантом мог стать главным соперником или соратником самого фон Неймана, но с тех пор, как он стал работать в университете Н., он не внес практически никакого заметного вклада в науку; новые шахматы стали его единственным успехом, единственным громким достижением.

Но, как я уже говорила, шахматы сначала назывались математическими, придумали их двое, Залеский и Чжэнь, и на 10 % авторское право принадлежало Чжэню. Залеский переименовал игру, назвал в свою честь – отобрал у Чжэня его право, присвоил себе. Это было нечестно. Такова была плата за прежнюю любовь Залеского к Чжэню… [Продолжение следует]

9

В тот день, ранним летом 1950 года, шел дождь; он зарядил еще накануне вечером, да так и не утихал, крупные, размером с горошину, капли стучали по черепице: то пам-пам-пам, то так-так-так, словно сам дом носился под ливнем точно сороконожка. Звук менялся с ветром, когда ветер поднимался, дождь барабанил пам-пам-пам, и, вторя ему, дребезжала, грозясь развалиться на части, оконная рама. Из-за шума Лилли-младший всю ночь не мог уснуть, от бессонницы сознание было нестерпимо ясным, разболелась голова, опухшие глаза жгло. Слушая в темноте звуки дождя и ветра, он отчетливо ощутил, что и дом, и он сам состарились. Перед рассветом он все же уснул, но вскоре снова проснулся – его разбудил какой-то шум. Жена сказала, что слышала звуки автомобиля.

– Машина, кажется, к дому подъезжала, остановилась ненадолго и снова уехала.