Читаем Распутин полностью

В Петербурге яркими кострами полыхают уже участки, мрачно загорается огромный окружной суд - характерно чрезвычайно, что интеллигенция усиленно не замечает поджога либерального, правого, скорого и милостивого суда, одного из детищ эпохи великих реформ, петербургской толпой, - полки один за другим не только не желают усмирять народ, но братаются с толпой - этому новому искусству научили их немцы в окопах, - и с офицерами, с музыкой, с развернутыми знаменами все стягиваются к котлом кипящему Таврическому дворцу, где видные члены Думы исходят до потери сил раскаленными речами: и толстый Родзянко, и громокипящий Керенский, и ловкий на все руки Скобелев, и ограниченный Чхеидзе, и окшинский Мольденке. А в это время полки Преображенский и Волынский уже громят жандармские казармы, а кавалергарды штурмуют дом старого Фредерикса, чтобы - так говорили они - растерзать этого немца, предателя, шпиона, погубившего Россию... Домашний сейф графини с ее драгоценностями доставляется в Государственную Думу, там вскрывается и - бриллианты и жемчуга ее исчезают навсегда... Какие-то добровольцы арестовывают всем ненавистного министра юстиции Щегловитова и кипящими улицами везут его на грузовике в Думу. Протопопов, родившийся под знаком Юпитера, отдает приказ арестовать в ответ Родзянко, но мутные и грозные волны бунта поднимаются все выше и выше: толпа захватила уже телефонную станцию, телеграф, арсенал, тюрьмы, Петропавловскую крепость, и в то время как разукрашенные автомобили стремительно вывозят из крепости старых заключенных, грязные грузовики столь же стремительно стараются заполнить камеры новыми заключенными. И сын Юпитера, без шапки, бледный, прибегает в Думу.

- Где здесь революционный комитет? - спрашивает он у всех трясущимися губами. - Арестуйте меня... Я министр Протопопов...

Солдаты с огромными красными бантами толпами шляются по городу. Публика ласково усаживает их по кафе в кресла и угощает их сластями. Они чувствуют себя героями дня и вполне одобряют новый режим: при старом на их долю выпадали лишь окопы, вши, раны да смерть, а при новом - мягкие кресла, булочки, улыбки дам и всеобщие знаки подданничества.

Уцелевшие члены правительства с премьером князем Голицыным во главе настойчиво пытаются добиться отставки, телеграфно убеждают царя поставить во главе правительства какое-нибудь популярное лицо. Царица гонит телеграмму за телеграммой: «Революция принимает ужасающие размеры, известия хуже чем когда бы то ни было, нет ни колясок, ни моторов, окружный суд горит, уступки необходимы, много войск перешло на сторону революции. АЛсе». И царь отвечает правительству, что перемены в личном составе при данных обстоятельствах он считает недопустимыми, а жене телеграфирует: «В мыслях всегда с тобой, великолепная погода, надеюсь, чувствуешь себя хорошо и спокойно».

Центр обезумевшего гигантского города - Государственная Дума. Туда уже навезли для чего-то большое количество мешков с мукой и не меньшее количество пулеметных лент. Везде сумасшедшие лица, шум, гвалт и невообразимая грязь. Знаменитый Милюков надрывается и кричит о необходимости сменить «деспота» новым монархом; носастый Миша Стебельков, студент, охрипшим голосом советует накрик рабочим немедленно основать социалистическую республику; бледный, с совершенно сумасшедшими глазами Керенский провозглашает в сотый раз республику демократическую; Герман Германович Мольденке расставляет пулеметы вокруг дворца. Известный В. Л. Бурцев, совершенно вне себя, горделиво кокетничая, заявляет какому-то юркому еврейчику-журналисту:

- Я, собственно говоря, умеренный конституционалист... Моя программа-минимум: цареубийство!

Все вокруг сочувственно улыбаются, довольные, что их улыбку видит такая знаменитость, как Бурцев. Еврейчик торопится его словечко записать на своих грязных манжетах - карнэ свой он уже весь исчертил - в назидание потомству. Бурцев гордится чрезвычайно своим мо[76]. А Милюков, бросив толпу, уже несется, пыльный и охрипший и очумевший, в чьем- то автомобиле - в чьем, это теперь совершенно все равно, - к великому князю Михаилу Александровичу и требует от этого слабовольного человека - о нем сама мать, Марья Федоровна, не раз говаривала, что как правитель он будет еще хуже Николая, - стать во главе России. Великий князь колеблется: он боится власти, он боится ответственности, он боится потерять свою незаконную - наверху это называется морганатическую - супругу, весьма веселую московскую барыньку, которая вдруг за великие заслуги пред Россией стала графиней Брасовой.

- Но, ваше высочество, без вас мы бурного моря революции не переплывем! - совершенно уверенно говорит ученый историк и лидер самой образованной из партий.