Читаем Распутин полностью

И сопровождаемые невидимым роем охранников, они шли людными, тревожно суетливыми улицами и говорили о незначительном в то время, как в душе у каждого шло свое. Граф в последнее время чувствовал себя очень хорошо. Прежде всего он невольно гордился силою и проникновением своего аналитического ума. События шли совершенно так, как он и предсказывал: Германия уже вывела из строя Россию - скрывать это, по крайней мере, хоть от себя было совершенно бесполезно, - а теперь, добив в скором времени этого своего страшного восточного противника, она перебросит все свои силы на запад и разнесет союзников. Слухи о тяжелом внутреннем положении Германии он считал в значительной степени преувеличенными и был уверен, что они распространяются прежде всего самими германцами для того, чтобы усыпить бдительность и энергию своих врагов надеждой на уже близкую и легкую победу. Во-вторых, был доволен он и тем, что денежки свои из английского банка он взял, обратил их частью в валюту нейтральных стран, а частью в бриллианты и устроил их у себя под рукой так, что ни один человек в мире их не найдет. А так как в России большие события были, по его мнению, уже у самого порога, то он уже арендовал себе небольшую теплую дачку в Финляндии, и чуть что, он может теперь уехать туда, а оттуда дорога открыта во все концы света. Он был доволен.

- А я все думал повидать тебя у зятя твоего Штирина, да никак все что-то не трафилось... - сказал Григорий. - Ай ты не заходишь к ним?

- Редко. Куда нам, маленьким людям, бывать у таких вельмож? - улыбнулся граф. - Вон вы его на какую высоту подняли...

В самом деле, Борис Иванович фон Штирен настояниями царицы - а ей посоветовал это Григорий - занял исключительно высокое положение в государстве и, можно сказать, был вершителем всех судеб России, как казалось очень и очень многим.

- Ну чего там зря-то языком лопотать? - сказал Григорий, но бледные губы его под беспорядочными усами раздвинула улыбка. - Нешто это я? Так папа захотел. Мое дело маленькое... Начнет мама жалиться, что людей настоящих нету, помогай, Григорий, а я и подскажу кого: вот, мол, Штирин, Борис Иванов, парень сурьезнай... Хошь, тебя куда ни то приставлю?

- Сюда, сюда, Григорий Ефимович... - сказал граф, указывая на подъезд недорогого, но приличного ресторана. - Тут довольно уютные кабинетики...

Они вошли, разделись и заняли отдельный кабинет. Граф хотел было взять два завтрака а prix fixe[69], но Григорий запротестовал.

- Нет, нет, уж я лутче сам выберу... - сказал он. - Я тебя угощаю. Потому рад я очунь, что повстречался с тобой: люблю с умным человеком посидеть. Так-то вот, милой, дорогой... - обратился он к половому. - Дай ты нам сперва водочки и закусочки по совести, как полагается... Ну, а затем...

И он с толком заказал очень солидный не столько завтрак, сколько обед и вина.

- Вина нету-с... - почтительно сказал половой со смеющимися глазами. - Запрещено-с...

- Ну, ну, ну... - сказал Григорий. - Я это не уважаю, которые ежели дурака со мной валяют... В убытке не будешь, тащи...

- Слушьсь... - осклабился половой и, молодецки размахивая салфеткой, особенной эдакой иноходью с вывертом понесся исполнять поручения.

- Так вот хотел я тебя спросить: почему ты, граф, не служишь? Голова у тебя довинчена до места, а ты только все ходишь да.... груши околачиваешь... - пустил Григорий крепкое выраженьице. - Давай я тебя куда посурьезнее пристрою...

- Нет, спасибо... Какой я служака? - засмеялся граф. - Я вольный мальчик... А кроме того, Григорий Ефимович, если говорить с вами по совести, то... опасную игру вы ведете! Ведь вы таких жохов провели к власти, что и у меня - а я человек не боязливый - и то иногда поджилки трясутся...

Григорий рассеянно посмотрел на лакея, который расставлял на столе графин водки во льду и всякую очень солидную закуску, и, когда тот унесся опять, отвечал медлительно:

- Не понимаю я тебя, граф, да и шабаш... Я сразу раскусил, что парень ты мозговитый, и сколько разов по ночам не спал, о словах твоих думал... Ну, со свиданьицем! Будь здоров... - он ловко хлопнул водки и, обстоятельно выбрав чего поскладнее, с аппетитом закусил. - Да... И вот, братец ты мой, дивлюса я на таких людей, как ты. Ты нашего мужицкого домового - помнишь? - можно сказать, одним словом убил: несварение желудка, и разговору конец... Так... А убит домовой, за ним беспременно должно полететь кувырком и все протчее... Мы с тобой говорили уж про это... Значит, смелости в тебе хватает опрокинуть - ну хоша втихомолку, для себя - все, а вот и себя по пути опрокинуть ты опасаешься... Я смотрю так, что это большая слабость в тебе...

- Я не совсем понимаю вас, Григорий Ефимович... - сказал граф, с живым любопытством глядя на него.

- Да чево ж тута непонятного-то? Домового вдребезги, следственно, Бога тоже без малого так же, все не важно, все выдумки человеческие, ничего фундаментального, а вот граф Михайла Михайлыч - это персона!

- Да почему же персона?