Читаем Распутин полностью

В конце царствования у уже усталого Александра I - это для меня самый симпатичный, самый человечный из монархов, - когда он плыл Ладогой с Валаама, вырвалось нечаянное признание. «И ныне я замечаю, - сказал он печально, - что, трактуя с опытными и знающими людьми, полагаем план, по нашему разумению лучший, но от того или другого все расстрамвается, как дело человеческое...»

И он с отвращением отвернулся от власти. Се - человек!

Но если все будут только уходить, что же это будет? Разве это может быть программой?

Да я и не выступаю ни с какими программами! Я ничего не знаю. Я брожу во мраке. Я только все более и более ощупываю в темноте и все более и более для себя прочно устанавливаю страшную истину: никто ничего не знает, как и я, с тою только разницей, что я ни за что не решусь взять на себя ответственность власти хотя бы над одним человеком, но есть страшные люди, которые самоуверенно берут эту власть над сотнями миллионов и - ввергают их в бездну невероятных страданий... И кто из них страшнее, государственно-мыслящий элемент или борющиеся с ним революционеры, я не знаю...»

XXXIX

О САМОМ ГЛАВНОМ

- А-а, милой, дорогой! - приветствовал Григорий графа Михаила Михайловича Саломатина, столкнувшись с ним носом к носу в водовороте тревожных уже улиц Петрограда. - Как здоров? Куды это так торопишься?

- Да особенно никуда... - пожимая ему руку, отвечал граф, который, наученный опытом, поддерживал теперь с временщиком хорошие отношения и, взглянув на часы, добавил: - Время бы и позавтракать... Вы как насчет этого?

- А что же? И больно гоже... Я с умным человеком завсегда готов посидеть... Пойдем... Только куды?

- Не все ли равно? Куда поближе... - сказал граф. - Я не чревоугодник.

- Чревоугодник-то ты чревоугодник не хуже нас, грешных, ну только скупишься все... - сказал Григорий, поплотнее запахивая свою дорогую соболью шубу. - Ну да что с тобой будешь делать? Един Бог, говорят, без греха... Ну, пойдем...

Какие-то незнакомцы - то вроде мастеровых, то совсем приличные господа, то даже извозчик один - все шмыгали мимо Григория и пристально заглядывали в лицо графа, и торопились дальше, и прилипали к витринам, ожидая.

- Все телохранители ваши? - улыбнулся граф.

- Должно быть, не знаю... - равнодушно отвечал Григорий. - Надоели мне все эти дураки донельзя... Ну чего они сохранить могут? Глупость одна... Вот вынешь ты из кармана пистолет, пук, и нет Григорья...

- Ну зачем же вы приписываете мне такие кровожадные намерения? - засмеялся граф.

- Да я так только, к слову... - сказал Григорий. - Теперь, брат, все с петель слетели - сыну родному и то верить нельзя... Впротчем, Каин Авеля и до нас еще укокошил... Или, примерно, Июда...

- Люди всегда люди, Григорий Ефимович, и к этому надо привыкнуть... - усмехнулся граф. - Но правду сказать, вас крепко недолюбливают... Почему это?

- Вся вина Григорья в том, что не они пользуются, а он... - задумчиво и как будто печально проговорил Григорий. - Только всех и делов... Орет... А предложи ему с Гришкой поменяться, многие ли, как думать, отказались бы?

Граф засмеялся.