Читаем Расплата полностью

Серные бани для меня были блаженством несказанным! Меня влекло не столько купание, сколько возможность подышать ароматом старого Тбилиси, который уже уходил в небытие, постепенно выветривался, но здесь еще сохранялся. Сегодняшний Тбилиси мне в тысячу раз дороже прежнего, пестрого, безалаберного города, но все-таки интересно прикоснуться к прошлому. Терщики и гардеробщики хорошо знали меня и всегда старались оказать особое внимание. Сколько раз, бывало, после мытья мы выпивали вместе. Моего приятеля терщика, по прозванию Красавчик Гогия, особенно поражало, что я, образованный человек, так лихо пью. А я никак не мог понять, за что прозвали Красавчиком этого приземистого, пузатого, рыжеволосого усача. Растянувшись на лавке, я любил слушать о его похождениях. Красавчик тер меня шерстяной рукавицей И рассказывал, как в бытность свою шофером ездил по дорогам Болниси и Дманиси, как однажды по пьяному делу попал в аварию, за что и угодил в тюрьму. Оттуда его отконвоировали в колонию. Там он влюбился в восемнадцатилетнюю девушку, жившую неподалеку от зоны. Влюбился, да кто отдаст дочь за арестанта?! К тому же, добавлял Гогия, девушка была из хорошей семьи, однако и она полюбила его и дала согласие связать с ним свою жизнь. На беду, Красавчика Гогию перевели в другую колонию вместе с его закадычным корешем, болнисским татарином. Если верить Гогии, татарин был крепким малым, верным и преданным другом. Когда того освободили, Гогия поручил ему отвезти возлюбленной письмо, в котором сообщал, что скоро выйдет на свободу, пусть она только ждет. В один прекрасный день татарин заявился в колонию, свиделся с нашим героем и объявил: «Твоя девушка вышла замуж». В отчаянии Гогия схватил табурет, собираясь проломить голову плохому вестнику, но татарин сгреб его, поцеловал: «Она похищена, Гоги-джан, тебя ждет!» Через полгода Красавчик отбыл свой срок, сыграл свадьбу, а потом устроился в баню терщиком — садиться за руль ему запретили, а другого ремесла он не знал…

Помню сороковины по отцу Гогии. Красавчик в знак особого почтения пригласил меня на поминки на Петропавловское кладбище…

Стояла ранняя весна. Яркая зелень одела цветущие на кладбище деревья. Густые облака затянули небо, солнце не проглядывало, но все равно было тепло, и беспрерывно щебетали, ворковали невидимые среди ветвей птицы. С незнакомым чувством разглядывал я утопающие в зелени надгробья и читал эпитафии. На одном — только два слова: «Сказка кончилась», на другом — «Прохожий, помни: я дома, ты в гостях». Сколько судеб погребено под этими камнями, сколько трагедий, сколько боли! Сколько ожиданий и надежд оборвалось здесь! У могилы отца Гогии толпился мастеровой люд: друзья, близкие, соседи, знакомые. Грустно тянули мелодию дудукисты[10] Глахо Захарова. Рыдали дудуки, вдохновенно пел тонким голосом Глахо:

Какой-то странный сплин овладевал мной. Я смотрел, как на краю небосвода сливались облака и белые вершины гор, на темно-синюю — такой она бывает только ранней весной — даль, и мне казалось, будто я навечно прощаюсь с чем-то необычайно дорогим. Что было этим необычайно дорогим, я не знал, но, возможно, им был сегодняшний день, на диво мирный, грустный, неповторимый. Сквозь стенания дудуки доносились до меня обрывки негромкой, степенной беседы:

— Харпухский борец Дуб-Кола, тот, которого отравили, погребен на этом кладбище. Мне в ту пору лет десять набежало. Как сейчас помню, крохотным был этот погост, а нынче, гляди, как разросся.

— Здесь и поэт похоронен, Терентий Гранели[11]…

— Говорят, и Никала[12] тут покоится, — переговаривались двое.

А двое других:

— …шулаверсккй Баграт, оказывается, сказал: Глахо — соловей Грузии…

— Что ты, молодой, знаешь? Кто такой Глахо? В мое время знаменитые дудукисты жили на Рике… Однажды там пировал Вано Сараджишвили[13], и Зубиашвили сказал ему: «Хорошо еще, Вано-джан, что ты не занялся нашим ремеслом, а то бы всех клиентов у нас отбил». Соловьем Грузии был Вано…

…Баня только что открылась. Посетителей было немного. Я прошел в общее отделение. Незнакомый гардеробщик, совсем еще молодой человек, встретил меня.

— А где Иосиф и Датико? — поинтересовался я.

— Во вторую смену работают.