Читаем Расплата полностью

Я стоял на мосту, глядя по сторонам. Вон на том месте был караван-сарай, сюда подходили караваны верблюдов с заморскими товарами. Где-то здесь шнырял и зашибал копейку Соломон Исакич Меджгануашвили[8]. Я не застал того времени, но дух его все же отметил меня, и страсти многострадального Соломона Исакича, может быть, составляли какую-то частицу моих страстей, незаметно для меня самого… Сколько раз кутил я, бывало, в ресторане на первом этаже караван-сарая, выходившего к Куре! Когда же я был там в последний раз? Да, перед самым отъездом из Тбилиси мы славно посидели в этом ресторане с Шалвой Дидимамишвили. Шалва — единственный сын известного музыканта и общественного деятеля конца прошлого и начала нынешнего века, когда-то и сам слыл выдающимся музыкантом. Еще до моего рождения он дирижировал симфоническим оркестром, но, когда мы познакомились, он давно сошел с круга, и невозможно было поверить, что этот законченный алкоголик некогда интересовался чем-то, кроме выпивки. И все равно было заметно, что он получил блестящее образование и обладал исключительно острым умом, Больше всего меня занимал вопрос, отчего спился этот талантливый и образованный человек? Как-то в доме одного моего приятеля меня познакомили с сестрой Шалвы, тоже музыкантшей, скрипачкой, если не ошибаюсь. Я сказал ей, что дружу с ее братом. «Что же поделывает мой бывший брат?» — спросила меня эта пожилая дама… Большое удовольствие доставляло мне общение с Шалвой. Он был прекрасным собеседником. Никогда не клянчил на выпивку, как большинство пропойц. Когда у него водились деньги, непременно расплачивался за всех, но деньги, к сожалению, водились у него крайне редко. Однажды, часов в двенадцать ночи, он встретил меня на Вере, будучи весьма под хмельком:

— Чем угостить вас, милый брат? — с апломбом спросил он, хотя был старше меня минимум лет на тридцать, худой, высокий, облысевший, с опухшим от пьянки лицом.

Я ответил, что уже поздно.

— Не имеет значения! Мне хочется пригласить вас, подождите минуточку, сейчас я раздобуду деньги!

И Шалва повел меня к дому одного из своих друзей, известного композитора. Я обождал его на улице, испытывая неловкость, но что прикажете делать? Очень скоро Шалва вернулся с пустыми руками. Старый композитор встретил его, лежа в постели, сослался на недомогание, чему Шалва, разумеется, не поверил, и заявил, что посреди ночи не может вставать из-за каких-то денег… Недели две спустя, прогуливаясь по проспекту, Шалва столкнулся с композитором.

— Я думаю, дражайший, ты не сетуешь на меня, что той ночью я не смог ссудить тебя деньгами? — спросил он у Шалвы.

— Стоит ли?.. — холодно ответил мой друг. — Ты, Сосо, такой сквалыга, что жалеешь расходовать даже собственный талант и потому кропаешь бездарные песенки…

Это воспоминание развеселило меня. Неподалеку на мосту стояли торговцы живой рыбой. Один из них, тучный, одноногий, на костылях, говорил второму, худому и тщедушному, в приплюснутом картузе, столь любимом тбилисскими кинто[9]:

— Было время, когда я овцами промышлял…

Дальнейшего я не слышал, потому что повернулся и двинулся к серным баням.