Важно подчеркнуть и то, что в древности фундаменты тенгрианских, а потом и ранних христианских храмов имели форму креста. Равностороннего креста! На Востоке такой крест символизировал перекресток, где сходятся пути мира. Построенный на кресте храм, таким образом, в соответствии с принятыми мифо-поэтиче-скими понятиями становился символом вечности, ибо «дорога — это жизнь».

Традиции тенгрианской архитектуры даже в позднем средневековье в Степи, несомненно, сохраняли лучше, бережнее, хотя и бессознательно. Например, верхняя часть здания тенгрианского храма в плане всегда была шести- или восьмигранной. Купола тоже складывались как бы из шести или восьми лепестков.

Откуда это? От куреня, который степняки-тюрки строили только шести- или восьмигранным, и от формы юрты…

В этих отличиях между русской, то есть не имеющей тенгрианских традиций, и нерусской церковной архитектурой легко убедиться, достаточно отъехать к югу от Москвы, за Оку, где еще недавно начиналось другое — тюркское — государство и где была совершенно другая — не славянская и не угро-финская — культура.

Такие же отличия мы найдем и в иконописи. Русские, или северные, иконы манерой письма отличались от тех, что были традиционными для тюрков, то есть для Степи, но об этом чуть позже. Здесь же отметим: «икона» — тюркское слово, оно четко обозначает конкретный предмет и действие над ним. «Айконе» на европейских языках звучит одинаково — и на греческом, и на романских. «Айконе» по-тюркски — «открывай душу» (дословно — «говори истинно»).

А разве не наводит на мысли сокровенное библейское понятие «Эдем» христианский символ рая? Почему Эдем был именно на Востоке? Почему он считается землей прародителей? Не возникает ли ощущение некой близости или даже идентичности этой мифической земли с Алтаем (в переводе с тюркского «Золотыми горами»), откуда вышли тюрки в Европу и где зародилось тенгрианство? Вопросы, вопросы…

Например, такой. Как Христос обращался к Отцу своему? Вспомним его последнее обращение: «Элои!» — воскликнул он уже на кресте. Но ведь точно так же взывали к Тенгри-хану тюрки.

Есть, конечно, и немало других примеров, показывающих следы тенгрианства в Древлеправославной церкви, например, те же куличи, крашеные яйца, новогодние украшенные елки… Однако не о них здесь речь. Этим отступлением нам важно было показать мощные тюркские корни православия, религии, на которую замахнулся осмелевший московский царь Иван IV, видя угасание Степи.

3

Опричнина, устроенная московским царем, как свищ истощала Русь. Кроме того, между дряхлеющим боярством и нарождающимся дворянством шла борьба за сферы влияния при дворе. К сожалению, эта борьба лишь прибавляла работы опричникам. Таинственные смерти, казни, измены превратились надолго в будни русской жизни. К ним привыкли.

Митрополит Филипп Колычев, выходец из благородного рода Федора Кобылы (обратите внимание — фамилия тюркская), конечно же, не мог спокойно смотреть на бессмысленное уничтожение народа, задуманное царем Иваном, и потребовал, «чтобы царь и великий князь отставил опришнину».

Но «духовного» спора между митрополитом и царем-злодеем не получилось. Однажды в Успенский собор Московского кремля, где владыка вел службу, ворвался царь «со всем своим воиньством, вооружен весь, наго оружие неся», то есть с обнаженным оружием вошел в храм господний. Черные кафтаны, черные шапки опричников, как туча, усиливали тягость грядущего. В ответ на обличительные слова митрополита царь в ярости ударил в пол посохом и дико завопил: «Я был слишком мягок к тебе, митрополит, к твоим сообщникам и моей стране, но теперь вы у меня взвоете!» Малюта Скуратов поставил в споре последнюю точку — он задушил митрополита Филиппа. Московский царь, видимо, подумал, что уже избавился от влияния церкви. Но нет.

Опричнина и даже убийство митрополита Филиппа были лишь попыткой раскола Древлеправославной церкви. Однако еще не расколом. Царь щедро наградил иереев и монастыри, поддержавшие его в борьбе со свергнутым митрополитом. Но жестокий царь явно переоценил свои силы, забыв, что он сам смертный человек и Бог взыщет за невинную кровь… Древлеправославная церковь оказалась сильнее царского самодурства, она по-прежнему оставалась общей в славянской Руси и в тюркской Степи.

Поняв, что силой в духовной жизни вряд ли что можно достичь, ведь народ привыкает и к опричнине, Москва начала изнурительно долгую борьбу за достижение церковной, а значит — полной свободы.

Тишайший царь Алексей Михайлович вошел в историю России «приказами», он стал отцом непотопляемой российской бюрократии, сделавшей Москву центром «москальства». Каких только контор-приказов не появилось при царе Алексее Земский, Монастырский и другие! Не хватало лишь одного — Духовного приказа, лишь церковь не подчинялась царю.