Читаем Раны и шишки полностью

Прежде чем судья успел оправиться от удивления, зритель скрылся в толпе, а удар гонга не позволил рефери сообщить о том, что он стал жертвой угроз. Невольно продолжая о них думать, Джек Дромин (так его звали) стал допускать ошибки в судействе. Буря криков и ругательств, вызванная несвоевременными решениями, вообще заставила его потерять голову, и он стал судить из рук вон плохо. Он позволил Шону нанести удар ниже пояса и не заметил, как чемпион Слайго в ближнем бою нанес удар коленом, чтобы разорвать дистанцию. Со всех сторон слышалось улюлюканье, ругательства, и публика стала выходить из себя. В зале то там, то здесь вспыхивали потасовки, и сержант Саймус Коппин уже не знал, как предотвратить массовое побоище.

На ринге происходила самая настоящая уличная драка при полном безучастии Джека Дромина, способного в этот момент думать лишь о жене и детях, которых ему будет так не хватать, если эти дикари приведут в исполнение свои угрозы. Совершенно не сознавая, что делает, он достал из кармана плоскую бутылку виски и поднес ее к губам. В Бойле, где виски считали единственной панацеей от всех бед и болезней, в этом жесте ничего бы не было скандального, как вдруг один из зрителей поднялся с места и, показывая пальцем на судью, при полном молчании зала, крикнул:

– Он – предатель! Он пьет английский виски!

Объединившиеся в едином порыве негодования, жители Бойля и жители Слайго издали такой крик, что он стал похож на рев моря во время шторма. Этот ужасный крик окончательно добил Джека Дромина, решившего, что теперь он уж никогда не увидит жены и детей. И тогда он решил спастись любой ценой, даже ценой неподкупной судейской чести. В ту же минуту боксер из Слайго, получив не совсем чистый удар в печень, опустился на одно колено, чтобы прийти в себя. Рефери сразу же принялся считать:

– Один… два… три… четыре… пять и пять – десять! Нокаут!

Не теряя ни секунды, на глазах у пораженных зрителей, которые не успели разобраться в том, что произошло, Джек Дромин схватил Шопа Лэкана за руку, высоко ее поднял и выкрикнул:

– Победил Шон Лэкан!

Затем одним прыжком он оказался среди болельщиков из Бойля, которые устроили ему овацию. Оставшийся на ринге чемпион Слайго, которого лишили победы, ревел, как бык, и рвался продолжить бой. К боксерам с обеих сторон уже спешило подкрепление, и вскоре в схватке уже участвовали человек двадцать. Что началось в зале! Даже понимая всю несправедливость решения Джека Дромина, Игэн, нервы которого были напряжены до предела, не смог удержаться, чтобы не заехать по физиономии первому же попавшемуся под руку зрителю, который выкрикнул оскорбительное слово в адрес рефери. Он наносил удары, чтобы таким образом отомстить за предательство Петси, он наносил удары, чтобы не думать о крушении своих надежд, он наносил удары, чтобы позабыть о том, что она предпочла ему Криса Лисгулда, и в этот вечер некоторые из зрителей, чьи глаза не открывались из-за синяков, так и не поняли, что они их заработали благодаря девице, о существовании которой они даже не подозревали. Два или три раза О'Мирей сам падал на пол после тяжелых ударов, но после этого поднимался и продолжал борьбу с еще большим ожесточением, и в глазах его светилась жажда мести. Все, кто попадался ему под руку, были для него воплощением Криса, укравшим у него счастье.

Несмотря на подкрепление, прибывшее из участка, сержанту Коппину никак не удавалось установить порядок. В считанные минуты десяток полицейских были втянуты в драку. Сам он от удара чьего-то кулака оказался сидящим на полу. Вдруг из громкоговорителя послышался чей-то встревоженный голос:

– Внимание! Внимание! Умер человек!

В одну секунду восстановилось спокойствие… Умер человек, а того, кто об этом объявил невозможно было заподозрить во лжи, поскольку это был отец О'Донахью. Человек умер… Безусловно, он погиб где-то в драке. С этой минуты каждый думал только о том, чтобы поскорее добраться домой и не быть замешанным в этом деле. Пока зрители разбегались из зала кто куда, священник по громкоговорителю звал доктора. Саймус Коппин, вспомнив о том, что О'Мирей в зале, нашел его без чувств под телами двух или трех парней из Слайго, которых сержант заставил подняться пинками в зад. Затем он склонился над Игэном, поднял его на ноги и стал трясти, приговаривая:

– Ну же! Док! Очнитесь!

– От… Отвалите!…

– Никак невозможно! Здесь умер человек и требуется врач!

– Не имею права на освидетельствование умерших… Это старик Фрэнк Клоф…

– Знаю, но не могу его позвать.

– Почему?

– Потому что он-то и умер!

На самом деле Фрэнк Клоф умер от обычного инфаркта миокарда, но, чтобы успокоить публику и заставить ее прекратить побоище, отец О'Донахью не счел нужным это уточнять в мегафон. Таким образом, он одновременно избежал лжи и, прибегнув к хитрости, совершил доброе дело.

Нора Нивз, которую, казалось, невозможно было застать врасплох, не выразила ни малейшего удивления, открывая Игэну дверь. Она лишь спросила:

– Вы изменили свое решение?

– Не я, а она…