Читаем Ранчо у моста Лиан полностью

Спустя полчаса все огни были потушены в ранчо и, казалось, что дом и все его обитатели погрузились в сон.

— Оставьте лошадей на конюшне: они нам не нужны; мы отправимся с вами не в Сан-Блаз, а только к берегу нашей реки.

Молодые люди с удивлением посмотрели на отца, не понимая, что он хотел сказать. Ранчеро улыбнулся их недоумению.

— Выслушайте меня! — произнес он и рассказал в кратких словах суть дела.

— Но Ассунта невинна! — с горячностью воскликнул дон Рафаэль.

— Да, и чиста, как ангел! — подхватил дон Лоп.

— Слава богу, дети мои! — добродушно рассмеялся ранчеро, — я и сам знаю это не хуже вас, — и мы отнюдь не в угрозу ей будем присутствовать при этом тайном свидании, а на страх этому волоките, который смеет бродить вокруг нашей белой голубки!

— Ах, негодяй! — с негодованием воскликнул дон Рафаэль.

— Мерзавец! — пробормотал сквозь зубы дон Лоп.

— Ну, ну, угомонитесь, мои львята! — все так же добродушно посмеиваясь, сказал ранчеро, — этот подлипало получит подобающий урок. Это какая-то бесшабашная, горячая голова, и ему полезна будет холодная ванна в нашей реке. Думаю, что она сразу отрезвит и успокоит его!

— Но ведь она кишит аллигаторами! — заметил дон Рафаэль, добрая душа которого невольно возмутилась этим уж слишком жестоким приговором.

— Да, в самом деле, несчастный будет съеден живьем! — добавил дон Лоп, в котором также шевельнулось чувство сострадания.

— Тем хуже для него: это его дело, а не мое! Сидел бы смирно у себя дома вместо того, чтобы приходить бродить вокруг моего ранчо! — сказал дон Сальватор, — пусть он себе справляется, как знает, я умываю в этом руки!

Молодые люди обменялись украдкой многозначительным взглядом и молча наклонили голову, главным образом, в знак повиновения. С доном Сальватор нельзя было много разговаривать, и сыновья его знали по опыту, что он никогда не изменял раз принятого им решения. Вот почему они не попытались даже возразить ему, предоставляя себе смягчить до некоторой степени жестокость и бесчеловечность этого приговора.

В сущности дон Сальватор был не злой и не жестокий человек, но это была дикая, необузданная натура, невольно поддававшаяся влиянию окружающей среды, странной и дикой, все права и законы которой сводились к праву сильного, к насилию мести, а понятие о прощении или примирении являлись здесь не более, как пустым звуком без смысла и значения. Кроме того, он положительно боготворил свою племянницу, и всякий, кто дерзал коснуться ее, затрагивал самое чувствительное место старика: по его мнению, за такую дерзость не могло быть иного наказания, кроме смерти, и он был искренне убежден, что делает божеское дело, отдавая такого человека живым на съедение крокодилам.

— Поверьте, что если бы все поступали так, то это заставило бы призадуматься всех этих волокит, которые теперь так привыкли играть честью и добрым именем женщины! — проговорил он.

— Да, это правда, — сказал улыбаясь дон Рафаэль, — но средство это мне все же кажется мне слишком сильным, пожалуй, даже превосходящем саму цель!

— Пустяки! — грубо перебил его ранчеро, — именно полумеры все портят, только примерная казнь и кара могут радикально помочь делу. Тут мы гарантированы, что уж этот— то наверное не повторит своей попытки.

— Да, это вероятно! — засмеялся дон Лоп.

— Пойдемте, — сказал дон Сальватор, — нам пора уже засесть в свою засаду и поджидать эту сладкоголосую птичку!

— Идем! — отозвались молодые люди и пошли вслед, за отцом.

Что было дальше, уже известно нашим читателям, а также и то, каким чудесным образом, благодаря участию двух братьев, дону Торрибио посчастливилось избегнуть ужасной смерти, на которую он был обречен безжалостным ранчеро.

В сущности дон Сальватор лишь на половину дался обману относительно неудачи своего жестокого намерения, но тем не менее не сказал о том ни слова. Быть может, он в душе был не совсем доволен этим неожиданным оборотом дела.

Как мы уже сказали раньше, с реки все трое вернулись домой молча, и только, когда дон Сальватор вошел в общую залу, он улыбнулся, найдя ее пустою, но и теперь он тоже ничего не сказал, а предоставил сыновьям делать, что знают, и удалился в свою комнату.

Когда обменявшись с братом несколькими словами, сказанными шепотом, дон Лоп покинул ранчо, дон Рафаэль растянулся в гамаке под навесом и, свернув сигаретку, стал курить, тихонько раскачиваясь из стороны в сторону.

Сигаретка давно докурена, дон Рафаэль лежал полу закрыв глаза и дав волю своим мечтам, как вдруг почувствовал на своем плече прикосновение маленькой нежной ручки. При этом прикосновении, столь легком, как движение крылышка маленького колибри, молодой человек разом вскочил на ноги и, точно вкопанный, стоял теперь лицом к лицу со своей кузиной.

Действительно, то была Ассунта; она застенчиво и мило улыбнулась, чувствуя себя как будто немного сконфуженной тем, что она сейчас сделала.

— Простите меня, Рафаэль, что я так неосторожно разбудила вас! — сказала она своим мягким, мелодичным голосом.

— Я не спал, сестра! — ответил он.

— Что же вы делали? — спросила она с едва заметным оттенком добродушной насмешки.