Читаем Рамсес Великий полностью

День, так много решивший в судьбе города и его жителей, начался с весеннего бурного ливня. Даже не капли, а струи, волны дождя накатывали на плоские крыши домов, заливали маленькие дворики, в которых росли цветущие алыча, шелковица и персики, зеленеющие платаны и высокие кипарисы. Сидоняне и радовались дождю и досадовали, что не могут выйти на соседние с городом поля, чтобы начать сев.

— Ещё пройдёт неделя, и мы упустим самое погожее время. Что-то нас ждёт тогда осенью? — печалились многочисленные крестьяне, согнанные осадой в город.

Эти настроения чёрного люда значительно повлияли на последующие события. Как только дождь прекратился, народ по размокшим грязным улицам побрёл к главному храму города, который располагался около порта. Горожане постепенно заполнили широкий просторный двор храма, ограниченный с четырёх сторон высокими колоннами. В центре возвышался каменный высокий алтарь, на который вели массивные ступеньки. По ним поднимались жрецы для принесения жертв богам и провозглашения молитв. Вот и сейчас жрецы толпились у алтаря, ожидая своего главу — царя Керета. Рядом с ними стояли мужчины и женщины с младенцами на руках. Царило мрачное молчание, иногда раздавались сдавленные рыдания. Матери приговорённых к смерти детей не могли сдержать своих чувств, хотя по древним обычаям и предписаниям финикийской религии полагалось с радостью наблюдать за жертвоприношениями, чтобы не обидеть кровожадных богов. Жрецы, услышав жалобные стенания, поворачивали свои бородатые головы к тем, кто не мог себя сдержать, и грозили от имени богов страшными карами всей семье.

В первом ряду безутешных родителей стояла и молодая жена Ахирама в пурпурном одеянии и дорогом вышитом золотом платке, закрывающим голову, из-под которого беспорядочно выглядывали пряди чёрных волос, не собранные в обычную для замужних женщин причёску. Женщина прижимала к груди упитанного младенца с толстыми розовыми щеками и живыми карими глазками. Рядом с ней стоял Ахирам, разодетый, как и положено, в лучшие свои наряды. Складки его покрывала, обёрнутого многажды вокруг полного короткого туловища переливались всеми цветами радуги на весеннем солнце, такое количество было вплетено в толстую ткань золотых и серебряных нитей и нашито драгоценных камней. Весил этот наряд побольше, чем иные доспехи. Но лицо Ахирама представляло полную противоположность сияющим одеждам. Оно было смертельно бледно, под глазами — синяки с набухшими мешками. Даже покойники, которых погребали в городе в саркофагах, выглядели значительно здоровее. Это с удовлетворением отметил проходивший мимо царь Керет, главный противник Ахирама по внутриполитическим столкновениям, которые будоражили Сидон вот уже не одно десятилетие, а сейчас достигли своего апогея. На голове царя ярко сиял венец из золота, усыпанный драгоценными камнями, символ верховной власти Сидона.

— Ну, что ж, приступим, — деловито потирая длинные сухие ладони, проговорил главный жрец, стремительно по-молодому взбежав по лестнице к алтарю.

Он поднял длинные руки к небу и скороговоркой прочитал молитву. Широкое одеяние, сшитое из тёмно-фиолетового пурпура, величественно колыхалось на ветру. Длинные кривые ногти на костистых пальцах, покрытые алым лаком, сверкали на весеннем солнце, как крупные капли свежей крови.

— Так, кто у нас первый? — спросил, криво ухмыляясь, Керет, поворачиваясь назад, где у подножия лестницы стояли бледные, как смерть, родители с весёлыми, розовыми младенцами на руках.

Жрецы подошли к жене Ахирама, но та с диким криком вцепилась в ребёнка, не отдавая.

— Я сам его принесу в руки царя, — проговорил мрачно олигарх и обнял свою обезумевшую жену. — Отдай мне ребёнка, иначе он погибнет! — не прошептал, а прокричал ей в ухо Ахирам, но вокруг стоял такой шум и вой, что никто, даже его жена, ничего не услышали. Тогда олигарх ударил с силой в грудь жену, её руки ослабли и Ахирам выхватил ребёнка. Он прижал его к груди и медленно поднялся к алтарю. Там уже ждал, глумливо посмеиваясь, главный жрец. Ахирам обвёл глазами храмовую площадь, сплошь запруженную народом. Он заметил, что алтарь плотным кольцом окружили козопасы Дагона, который тоже стоял внизу, внимательно наблюдая за всей церемонией. Ахирам мрачно взглянул на Керета и положил перед ним своего сына, руки его дрожали. Царь взял ребёнка под мышки, высоко поднял и произнёс сакральную формулу:

— Да примут боги, Баал и Анат, эту жертву, самое дорогое, что есть у нашего первого горожанина Ахирама, — затем положил его обратно на алтарь.