Читаем Рам-рам полностью

Это для Элис новое! На самом деле, ее карьерный рост заключается в этом: новые обязанности, новые горизонты. На лице Элис проявляются все признаки радостного смущения: рот открывается в полуулыбке, глаза вспыхивают, но тут же опускаются вниз. Белая женщина еще бы и зарумянилась, но у мулаток, по моим далеко не исчерпывающим наблюдениям, от удовольствия цвет лица заметно не меняется. От страха, когда белые бледнеют, люди с черной кожей становятся серыми — я это наблюдал, — а вот на радость кожа реагирует мало. Так что Элис только обнажила в улыбке примерно двадцать восемь из тридцати двух ровных белоснежных зубов.

— Это такое повышение?

— Это такая производственная необходимость. Сама знаешь: заказов все больше. Я скоро перестану справляться: нам так и так придется расширяться.

— Так я буду кого-то подыскивать?

Ей нужно подтверждение, как после устного обещания подпись на формальном обязательстве.

— Я, по-моему, выразился предельно ясно.

Элис вооружается своим блокнотом.

— Так, когда билет и где будешь жить?

В английском языке эта разница неуловима, но, по-моему, у нас произошло еще одно изменение. Мы всегда говорили друг другу Элис и Пако, однако, при этом мне казалось, что я с ней — на ты, а она со мной — на вы. Так вот, теперь мне это больше не кажется.

Выполнив свои пока еще прямые обязанности, Элис, покачивая бедрами — они у нее стройные, но походка все равно как-то по-восточному соблазнительна, — выходит из моего кабинета. Вот чего мы точно делать не будем, так это ездить куда-то вдвоем. Как и у всякого металла, у стали, из которой сделана моя воля, есть свой порог сопротивления.

Только что закрывшаяся дверь тут же приоткрывается, и в проеме возникает очаровательный шоколадный профиль с чуть вздернутым тонким носиком и слегка выпяченной нижней губой.

— Я не подаю вида, — говорит Элис, — но на самом деле я все это очень ценю.

И, не дожидаясь моей реакции, закрывает дверь.

Я потом подумал и отпустил Элис в отпуск на время своего отсутствия. Иначе она будет звонить мне по делам по пять раз в день.

Есть еще одна женщина, для которой моя жизнь имеет значение. Я часто думаю — думать ведь свободному человеку не запретишь, — что, не будь у меня Джессики, я мог бы быть счастлив с Элис. И точно так же я знаю, что моя жизнь была бы не менее полной рядом с Пэгги.

Пэгги — это мать Джессики, соответственно, моя теща. Она, конечно, старше меня на девять лет, но где-то сразу после сорока — собственно, столько ей и было, когда мы познакомились, — время перестало испытывать на Ней свою власть. В сущности, теперь, когда и Джессике уже под сорок, они выглядят как две сестры. Надеюсь, эта особенность матери генетическая и передастся ее дочери.

Учитывая наши общие возможности — скидки на все Departures Unlimited и собственное состояние мой тещи, Пэгги при желании могла бы путешествовать круглый год. Она и делает это, только по-своему. И летом и зимой каждое утро, почти без исключения, она садится за мольберт в своем зимнем саду и встает только к вечеру, когда выкурит пачку сигарет и проголодается. Выставлялась Пэгги редко — две-три персональные выставки за всю ее карьеру художницы — при этом, картины ее ценятся очень высоко. Есть такие музыканты, которые почти не выступают, а диски их раскупаются во всем мире, как свежие булочки.

Кстати сказать, в этом есть и моя заслуга: большинство наших клиентов озабочено не столько тем, как истратить деньги, сколько, как их сохранить. Так что живопись Пэгги есть в самых престижных частных коллекциях не только Нью-Йорка, но и других городов и даже стран. Можно предположить, учитывая обычную судьбу таких коллекций, что скоро на них можно будет полюбоваться и в Метрополитен. Я как-то даже обижаюсь на этот музей, в попечительском совете которого я состою уже много лет. Пусть бы сами по себе купили одну из картин Пэгги! Хотя это скорее моя вина. Надо как-нибудь устроить вечеринку для попечителей и сотрудников музея, чтобы они посмотрели на эти работы, которые у нас висят во всех комнатах. Квартирка, правда, маловата! Кстати, об этом тоже давно пора подумать.

Один из пейзажей Пэгги как раз висел у меня перед глазами, когда я ей позвонил. Заросли какого-то речного растения типа камыша, но с метелками. Все эти сочные, ярко-зеленые мясистые стебли шевелятся, колышатся, кто куда. Но не под дуновением ветра — тогда бы они отклонялись в одну сторону, а потому что в темной воде смутно угадывается косяк больших рыбин, которые проплывают сквозь тесно растущие камыши и задевают стебли своими толстыми боками с крупной зеркальной чешуей. Картина называется просто, «Штиль», но на самом деле это образ нашего подсознания, из-за которого и при отсутствии ветра мы находимся в постоянном движении.

— Маргарет Фергюсон!

— Франсиско Аррайя!

Это наша игра. Пэгги, как и все, зовет меня Пако, но не во время традиционного телефонного приветствия.

— Как погода на море? Что нового выкинули соседи?