Теперь второе обстоятельство. Маша была права: мы выступали здесь в роли подсадных уток. Так что для пользы расследования немного раскрыться нам было бы и полезно — хотя и небезопасно. Только, где грань между одним и другим: насколько засветиться будет хорошо, а насколько — уже бесполезно? Я не имею в виду, что нас уберут, как убрали Ромку, хотя и этот вопрос для меня небезразличен. Просто мы можем раскрыть себя так, что в дальнейшем пользы от нашего пребывания здесь уже не будет.

С чего начать завтра? Присмотреться к персоналу, подобрать хорошего мальчика, прикормить его и потом ловко расспросить? Убийство здесь наверняка дело не частое, тем более, совсем свежее убийство. Даже если мне удастся установить номер, в котором был убит Ромка, что я смогу в нем обнаружить? Полиция унесла и его тело, и все его вещи, и посторонние предметы, которые могли бы служить уликами. А других зацепок, кроме «Аджая», у нас не было. Короче, здесь придется рискнуть.

Лежащая рядом Маша громко вздохнула.

— Не можешь заснуть? Снотворного нет у тебя? Я-то не принимаю, — сказал я.

— Да нет, я не поэтому, — помолчав, вполголоса отозвалась моя напарница.

То есть я не потому вздыхаю, что не могу заснуть! Как я всегда делаю это в случае конфликта, я постарался взглянуть на ситуацию ее глазами. Ее посылают на операцию с человеком, которого она видит впервые в жизни. И что она знает о нем через сутки? Первое: это законченный алкоголик! На самом деле, нет — я вхожу в легкий штопор только после встреч с Кудиновым. Второе — бабник! Здесь она тоже не права. Ее выходка в самолете не только никак не была мною спровоцирована, но и до сих пор мне полностью непонятна. А с Деби мы просто болтали. Третье: плохой товарищ! Да, я игнорировал ее с того самого инцидента в самолете, но, согласитесь, это была ответная реакция. А поскольку времени нос к носу мы с Машей провели не так много, она пока не может оценить мои достоинства: обаяние моей уникальной личности, обычно располагающее ко мне множество незнакомых людей, мои незаурядные аналитические способности, мою безоглядную храбрость и решительность в критических ситуациях, мою смиренную покладистость перед лицом бытовых неурядиц, мою неизменную готовность пожертвовать собственной безопасностью, удобством, просто последним куском хлеба ради ближнего. Нет, мне на Машу обижаться не стоило.

— Не расстраивайся, — успокоил я свою напарницу. — Мы с тобой еще сработаемся! Я, на самом деле, совсем не злобный.

Маша в ответ только скрипнула пружинами. Похоже, успокоил я только себя.

3

Постояльцы гостевого дома «Аджай» просыпались вместе с первым проснувшимся. А поскольку засыпали они с последним заснувшим, время, отводимое на ночной отдых, тягостно долгим не было ни для кого. В нашем случае это было часа три с небольшим.

Лешкины Касио, которые я переставил на местное время еще в самолете, показывали около восьми. Маша, как ни странно, спала. Я знал это вполне определенно не только по ровному ритму ее дыхания, но и по ее позе. Она лежала лицом ко мне, откинув простыню до пояса. На ней была совсем легкая комбинация на тонких бретельках, очень открытая. И сейчас, поскольку одна из бретелек с плеча спала, в прорези виднелась ее грудь: маленькая, белая на фоне загоревшего тела, с аккуратной розовой пуговкой соска. Никаких греховных мыслей ни, тем более, физиологических реакций картина эта во мне не вызвала. Я повернулся на другой бок и, несмотря на гомон во внутреннем дворе нашей Вавилонской башни и голодное мычание коровы, доносящееся с улицы, снова заснул.

Когда я открыл глаза. Маша уже была одета. Пристроив на коленях пудреницу с зеркальцем на внутренней крышке, она щеточкой наносила тушь на ресницы.

— Доброе утро! — церемонно поздоровался я.

— Доброе утро! — с холодной вежливостью ответила моя напарница и повернулась ко мне спиной.

Я не сразу сообразил, что это не было жестом презрения. Маша просто давала мне возможность встать.

Я посмотрел на часы: мне удалось доспать еще два часа. Я вытащил ноги из-под простыни и, поразмыслив, все же натянул джинсы. Однако пристроить их в крошечном туалете, он же душевая кабина, было негде, и я, приоткрыв дверь, положил их на пол у порога. Стулья — я это отметил еще вчера ночью — в гостевом доме «Аджай» считались столь же ненужным роскошеством, что и, например, бюро, трюмо или консоль под китайскую вазу.