Читаем Райцентр полностью

Перечитала и поняла, что пишу это письмо, может быть, больше для себя, потому что давно не говорила себе, наедине с собою, правды. Я не уверена, что Вы прочтете его. Можно сказать даже, что я уверена: Вы не прочтете его… Потому что вчерашний скандал с Нинкой меня немного, так сказать, охладил. В чувство привел. Знаете, в сущности, Нинка абсолютно не понимает и не понимала меня. Она никогда не сомневается. Все у нее разложено по полочкам, а если что и не разложено, то только потому, что новых полочек еще не заготовлено. Словом, мы настолько разные, что дух захватывает. Я не хочу этим сказать, что ей лучше, яснее, проще… Нет, единственно, в чем я убеждена, — это в том, что у нее ничего не болит. Так, иногда пощипывает. Вот и все. Она не понимает меня. Что-то иногда, в моменты самой-самой моей откровенности, промелькнет у нее… Что-то похожее на сопереживание, понимание, прочувствование моей души… Вот-вот она постигнет суть моей души… Но дальше этого «вот-вот» не идет. Вскоре у нее наступает в сознании как бы сброс, она, внимательно выслушав, встает, начинает активно чем-то заниматься, что-то делать, ходить, хлопать тумбочками, дверями и… И вскоре мне приготовлен отличный совет. Все на месте, все на полочках. Она уже знает, как мне поступать, куда идти, как и с какой ноги вставать. Словом, становится скучно, но уверенно.

А вчера мы поссорились. Она опять стала меня учить, а я ей сказала, что всему не научишься и «если бы знать»… А она стала говорить, что всегда надо знать, иначе это похоже на слабоумие… Мы поссорились. Она жестокая, Нинка, но я ей благодарна. Мы поссорились, она пошла и принесла тот самый пакет, в котором…

Я посмотрела на часы… Теперь, кажется, все.

Уже нет совсем времени что-то еще сказать Вам, милый мой Владлен Никитич! Скоро, через сорок три минуты, я сяду в поезд и поеду спиной к Вам в Ханты-Мансийский национальный округ. На поезде. А потом пересяду на пароход и поплыву, опять же спиной к Вам, по Ханты-Мансийскому национальному округу, в поселок Жунжыгдэ. И стану там завучем, грозой двоечников и разгильдяев, и буду преподавать математику и еще почему-то физкультуру… С моим-то ростом, с моим голосом? С тридцать четвертым размером ноги?

Я плачу, милый мой, ненаглядный мой, недостижимый мой… Плачу сейчас и смотрю на себя в зеркало. Да? Да? И так было всегда? Во все века? Со всеми, кто очень далек от совершенства? Дружить, значит, со мной можно, а любить нельзя? И весь курс чертовски любил сидеть у меня в комнате. Все эти пять лет. И дважды переизбирали меня старостой. Все только и делали, что целыми днями торчали у меня… И я была для них почти что мамой, потому что была старше. Всего лишь на год. И вот все сегодня обещали прийти провожать. Придут. Потому что любят меня, как старшую, добрую, строгую сестру, как мать, как… Что ж… Со мной можно дружить, слушать моих советов. А любить нужно других, тех, у которых, простите, бюст до подбородка и мягкие пухлые цепкие ручки… И все-таки я жалею, что Вы так и не узнали меня, не увидели, не рассмотрели. А вдруг. Вдруг! Умоляю Вас — не лишайте меня этой последней маленькой надежды! Потому что всякий больной надеется на исцеление. Но неужели все дело в том, что я покупаю одежду в «Детском мире», все дело в том, что у меня нет тела?! Разве главное тело? Для человека разумного? Для «хомо сапиенса»?! Разве это главное?! Неужели плохо то, что я наизусть знаю главы из «Евгения Онегина»? И говорю по-английски, и рисую, и пишу маслом, и помню почти всю таблицу логарифмов наизусть. Разве плохо, что я люблю Вас больше жизни собственной? Но почему? Это, кажется, мое уже третье «почему». Я уже в третий раз задаю Вам этот вопрос, а Вы все молчите… Так что мое письмо можно назвать примерно так: «Письмо о трех «почему»… Сейчас. Встану, сделаю несколько глубоких вдохов. Арик меня научил этим глубоким вдохам. Арик…