Читаем Райцентр полностью

Из-за перепаханного до горизонта поля поднималось солнце. Белый туман стелился над черной землей. Рыжее солнце, огромный шар, катилось сюда, к нему, по дороге вдоль лесопосадки. Васюха, худющий и тощий, в Гришкином старом пальто и Гришкиных сапогах и фуражке (так и донашивать ему обноски за старшим), все это видел в первый раз. Он впервые оказался один на один с солнцем. Рядом не было мамки, которой можно было задать вопрос или попросить защиты, поделиться открытием. Один. И перед ним бескрайняя степь. И солнце над ней, жаркое, большое. Васюха не мог объяснить словами, что это вдруг с ним стало, но чувствовал, понимал, что именно в эти мгновения испытывал что-то, что мамка назвала бы каким-нибудь словом, но мамки не было и не было слова, и оставалось только смотреть на черное, жирное поле и маленькую зелененькую птичку над ним, на шелестящую стрекозу, вылетевшую из-за головы и повисшую перед самым носом, с шарами-глазами, заглядывающими в Васюху: «Эй! Ты кто такой! А?» — и весело взмывшей и исчезнувшей как призрак.

Васюха стоял, смотрел, слушал тишину, прорезаемую далеким грохотом и гулом земли… Все шесть лет, что он родился, в карьерах рвут мел для цементного завода. И это так же привычно ему слышать, как визг и вой истребителя, заходящего на посадку на аэродром в Н-ске, что под Райцентром. Он еще не знает, что не так давно не было этого белого налета на листиках и траве и не было этого воя красиво летящего по небу железа. Не знает еще этого Васюха… Он впервые в жизни вот так, один на один с солнцем, он совсем недавно пришел, чтобы взглянуть на солнце, а потом уйдет, безвозвратно уйдет, а солнце останется… И будет эта степь, и дорога на ней, и другой мальчик, может быть, здесь или в ином месте Земли так же будет смотреть на солнце, ошеломленный тихим восторгом красоты и единства всего сущего. Что это — куда я пришел?

Васюха закрыл глаза и стоял так. Худющий, слабый, беспомощный, стоял долго, так долго, что даже забыл, где он, и увидел себя стрекозой, взмывающей над черной, жирной, перепаханной стерней, увидел, как стрекоза поднимается выше, выше и вот уже совсем близко подлетает к той птице, в которую стрелял сегодня Гришка, птица эта, почему-то с головой мамки, качает ему головой, мол, ай-яй-яй, Васюха, как ты высоко забрался! Как бы тебе не упасть! «Не-а! — отвечает Васюха. — Не упаду, потому что я — стрекоза!»

И летит себе Васюха над посадкой и железной дорогой, над зелененькой птичкой и большой птицей, летит Васюха к солнцу… С раскрытыми ладошками. Ему хорошо. От доброты и мудрости мира. Внезапно послышался за спиной треск. Он оглянулся. Никого и ничего не было. Но не было уже и его фантазии.

Васюха опустил голову и стал смотреть на землю. Он увидел размытую водой канаву. Как теперь папка проедет здесь на мотоцикле? Надо будет засыпать. Дальше к пасеке промоина становится глубже и четче. Васюха увидел, как по этой промоине ночью тащило и крутило, листья, щепки, палочки. Вода, что текла здесь, была холодна и безжалостна, как в половодье Медведица-река, что течет возле их дома. Вот в канаве лежит мертвая пчелка. Как она попала сюда? Ее унесло, и она не смогла выбраться. Ее сбило в воздухе каплей, когда она была послана на разведку: не кончился ли дождь? Крылья намокли, она упала, ползла, перелезая с травинки на травинку, выползла на эту дорогу, упала в этот ерек с обрыва, и ее понесло. В другую сторону от пасеки. И еще в воде пчелка, наверно, двигала лапками, замерзая. Не двигаться она не умела. Она не могла лежать, как папка, всю зиму напролет. И вот она лежит. Совсем как та собака, которую прибило к берегу.

Васюха вспомнил, что случилось с соседской собакой этой весной. Лед в марте пошел внезапно. Сразу за час вся река лопнула и рассеклась на части, и собака, оказавшаяся на льду, заметалась от одного берега к другому. Ей бы побежать к тому берегу, туда она, может быть, еще успела. Но она рвалась сюда, к дому, металась вдоль полыньи, скользя по кромке грязного льда, воя от ужаса. А ее уносило дальше и дальше за поворот. И тогда собака прыгнула и поплыла. С берега было видать, как она пыталась забраться на переворачивающуюся льдину, потом она исчезла и появилась опять. Наконец ее накрыло огромной льдиной, далеко, бесшумно… И Васюха не выдержал, заплакал.

Взрослые, что стояли рядом, молча разошлись, и только сосед, в сердцах сплюнувший себе под ноги и прячущий глаза, сказал зло и внятно:

— Все. Кранты. Дур-р-р-ра!

Сейчас Васюха, забыв про ведро, которое стояло уже в нескольких метрах от него, шел, разглядывая промоину, смотрел, как она все углублялась, расширялась, как к ней то слева, то справа подходили притоки, она становилась полноводнее и, набрав мощь, все круче опускалась к ереку, где он только что брал для поилки и супчика воду… Васюха медленно брел вдоль, осторожно наступая желтыми сапожками, метр за метром открывая для себя что-то новое и неожиданное. В одном месте промоина, превратившаяся уже в настоящий поток, который с трудом можно было бы перепрыгнуть с разбега, была разрушена. Но не водой.