Это было его темой. Он любил зимой перед телевизором порассуждать, глядя фигурное катание: мол, вот катаются в свое удовольствие, машут руками, прыгают… Их бы всех засадить в цех обжига, в вонь, в смрад, а потом — обратно на лед: скачите, спортсмены, радуйте народ обязательной и произвольной программой. Это и раздражало больше всего. Он всю жизнь пашет по обязательной, а они где-то там радуются по произвольной. И уже не шел в счет тот явный, видимый с экрана, тяжелый труд этих самых фигуристов, когда какая-то малышка, откатав свою произвольную, с выпученными глазами, задыхаясь и запрокидываясь, растягивая губы в улыбке, натужно машет рукой, а отец шипит из кресла: «Давай-давай, скачи дальше, попрыгунья, радуй нас». Вот он и закосил в сорок с лишним лет на произвольную. И Гришка теперь фактически один в четырнадцать лет «возился» с пчелами. Конечно же ему был несравненно ближе Палыч, который успевал за день пройти все свои тридцать семей, выкачивал, срезал засеянных трутней, раскидывал получше в семьи, где плохо червила матка, детку и еще успевал смотаться в сельпо в кооперативный магазин купить именно то, что потом можно было толкнуть на Узловой.

Глухо ревел на подъеме тяжеловоз. Приближался. Заскрипели, застукали на стыках колеса, со звоном прокатываясь в нескольких метрах от пасеки. Из собачьей будки показалась голова полусумасшедшей дворняжки Альфы. Зевнула, сонно зыркнула в сторону Гришки, не ожидая от него ничего хорошего. Глянула в глубь человеческой будки, ожидая Васюху. Надежда на то, что ее сегодня покормят, была только на младшего. От Гришки она давным-давно уже ничего хорошего не ждала. Только она, Альфа, в полной мере знала, чего можно ожидать от него в будущем. Гришка был жесток, вернее, все больше и больше испытывал любопытство до чужой боли. И это она помнила хорошей собачьей памятью. Гришка сейчас смотрел ей в глаза. Просто так смотрел. Наблюдая, что же за эти три дня изменилось в ней. И изменилось ли? Альфа скользнула взглядом по застывшей в проеме двери фигурке подростка, отвернулась.

— Фью-у, фью-у, — свистнул мягко Гришка.

Альфа легла, отвернулась и закрыла глаза. Двое суток ее не кормили, и этой ночью она вдруг завыла, жутко, переходя руладами почти на плач. Пришлось кинуть ей кусок жмыха, который лежал в пустом улье. Пришлось вставать, выходить под дождь. Альфа выла с такой тоскливой беспомощностью, что Гришка испугался: еще подохнет, потом объясняй Кравцову почему.

Гришка получал неописуемое удовольствие, когда оставался на пасеке один. Когда отец кидал в люльку бидон для пресной воды и укатывал на пару деньков домой. Вот тут-то и начиналась настоящая жизнь! Потому что все остальное время, когда отец сидел на пасеке, он мешал, сам того не понимая. Но чувствовал, что сын буквально на глазах, именно за это лето, становится взрослым, высоким, крепким, нахальным. Гришка и сам чувствовал, что в нем наливаются соки, они придают его мышцам игривую силу, мыслям — озорную злость, поступкам — какую-то удаль, залихватскость и безнаказанность. Он, Гришка, не слишком еще понимал происходящее с собой, стоял сейчас, смотрел исподлобья на эту степь, на пчел, на прицеп от машины, на землю… Смотрел, про себя чему-то улыбаясь. Потом наконец переступил через порог в грязь. Остановился, прижал ногой, выдавил жижицу из-под подошвы, она полезла вверх, заворачиваясь на сапоги. Потом отнял ногу и увидел след. Четкий, ясный, его, Гришкин, след. Второго такого вокруг на свежей молодой грязи еще не было. Наступил, пошел и, проходя мимо собачьей будки, резко откинул за голову руку. Вскрикнул гортанно на прокуренных связках:

— Опа!

Альфа шарахнулась, загремела цепью, забилась в глубь будки, испуганно выкатила зрачок.

— Н-н-н-но-о-о-о, не бойсь, — засмеялся Гришка и постукал по будке сверху, как бы говоря Альфе, что они в мире, в дружбе, пыхнул папироской, вертанулся на месте, глядя на солнце, крикнул Васюхе: — Долго будешь валяться там, а? — И, не дождавшись ответа, пошел открывать летки.

3. «Этот»… тоже человек

Последние двадцать лет сознательной жизни он убегал, прятался, скрывался. Получив срок, сидел, работал и все равно так или иначе думал, как совершить побег, чтобы опять убегать, скрываться и прятаться. И вот теперь он лежал у волчьей норы, в грязи, на опавших гнилых листьях. В лесопосадке. Сырость была везде: под ним, над ним, казалось, в нем самом была сырость. Нога распухла, и было ясно: идти он не сможет. Руки были похожи на клешни рака — вздутые, бесформенные, усеянные красненькими точечками пчелиных укусов. Он пошевелился, приоткрыл один глаз, понял: дождь кончился.

Дождь шел долго, он уже не помнил сколько, во всяком случае, пока сидел на каком-то разъезде в сарае с углем, все время шел и шел дождь. Несколько раз в сарай прибегала девочка, набирала, громыхая ведром, уголь.