Читаем Радин полностью

Ладно, я увидел их в масле, думал Радин, ставя кофейник на огонь, только они не белые, а зеленые! От единорога в них разве что злость, да и та сосредоточилась в хлещущей кисти, в кисти-пощечине. Может быть, художник передумал, пережив приступ паники и оказавшись в можжевеловом раю? Вспомнил студенческую юность, заскучал по своим ранним работам и написал совсем другую серию?

Радин распечатал новую пачку арабики. Странно, что меня до сих пор волнуют эти шарады. Наверное, мне передался театральный восторг Кристиана. «Эта серия будет окном, прорубленным из прежнего художника, в этом окне будет новый свет и новая явь, Дебюсси вместо Бриттена!» Он надел наушники и повернул лебединый кран, в ванну с грохотом полилась горячая вода. Надо же, неожиданный подарок.

Радин начал привыкать к неудобствам квартиры, ему нравилась ее бивачная неустроенность, ободранный котами диван и гранитный подоконник, где можно сидеть, спустив ноги на карниз. Квартал Лапа ему тоже нравился: пустынный сквер с одиноко торчащей пальмой, и магазин «Harley-Davidson», где тихо совещаются мужики в кожаных жилетах, и винтажная лавка грампластинок, и чугунная витая решетка кладбища.

Радин прихватил кофейник полотенцем, налил себе кофе, попробовал и выплеснул в раковину. Кофе горчит, тревожность усиливается. Почему я до сих пор здесь? Я хочу увидеть Лизу и забрать картину из мастерской, даром, что ли, хозяин оставил меня без гроша. Хочу прийти на закрытие аукциона и поглядеть, как Варгас будет продавать своих рыб. Сверкая чешуей, как жидкая эмаль, там рыба грузная сквозь голубой хрусталь, дремотствуя, плывет.

Забравшись в ванну, Радин лежал в мыльной воде, пытаясь вспомнить следующую строку Эредиа: что же там дальше, огненный плавник, дрожь изумруда? Мыло у аспиранта было без запаха, а по цвету напоминало дегтярное, в памяти Радина такое мыло было связано с гремящим жестяным умывальником, висящим на дачной березе.

В наушниках шумно настраивали оркестр, так что он не сразу услышал стук в дверь, а когда услышал, вылез из ванны и пошел в спальню за купальным халатом. Пока он возился, в замочной скважине повернули ключ, и дверь открылась. В коридоре щелкнули выключателем, кто-то зашуршал плащом. Зонтик стукнул о чугунную подставку.

Радин встал за дверью спальни, прислонившись спиной к стене и затаив дыхание. Кристиан вернулся домой? Разумеется, вернулся, его ведь никто не ищет, кроме меня! Нет тела – нет дела, как говорил комиссар в Бриатико.

Почему я стою тут как проворовавшийся дворецкий? Надо извиниться, вернуть ключи и быстро уйти. Если он, конечно, даст мне уйти. Он ведь знает, что я знаю.

Радин запахнул халат поплотнее и вышел на свет.

Иван

Я все устроил, сказал он тогда, пойдешь в тот бар возле рынка Больян, где мы пили пиво в пятницу, сядешь у окна. Надень черные очки, закажи водки, держись равнодушно, не улыбайся, побольше молчи. Вид у него был тот еще, глаза затравленные, как будто это за ним кредиторы бегают, а не за мной. Теперь-то я знаю, что было у него на уме. Жунта она жунта и есть. Не дружба, а шайка сообщников.

Я уже две недели говорю с Лизой не своим голосом, какой-то писк, а не голос, похоже, вина разъедает мне связки, будто известь. Пустой конверт лежит на дне шляпной коробки, она заглянет туда снова, когда получит деньги за мытье полов, чтобы сунуть очередную десятку.

В баре пришлось ждать около часа, я сидел там, глядя на стену с бутылками, похожую на медовые соты: горлышки торчали из отверстий, будто злые пчелиные головы. Я думал о том, что тупик, в который мы с Лизой забрели, можно назвать тупиком имени Джона Драйдена. Мужик переписал «Антония и Клеопатру» на свой лад и сделал из нее груду скучного александрийского сухостоя.

Любовь – это ничейная земля между чаянием и отчаянием. Я – в отчаянии, я собираюсь ее бросить и уехать из страны: perfidus, crudelis, nefandus, если я не путаю. Латинист у нас был отменный потешник, до сих пор помню семинар по Энеиде, где он бегал между партами и хрипло выкрикивал: как ты надеяться мог, нечестивый, свое вероломство скрыть от нас и отплыть от нашей земли незаметно?

Лиза знает, что я скоро уеду, но молчит. Я не хочу с ней спать, потому что у нее есть цель, а у меня нет, и это было бы смешно, если бы не было чистой правдой. Ее маленькое тело представляется мне плазменным шаром, сгустком чистой воли, а ее взгляд следует за мной повсюду, как глаза на портрете старика в замке Грипсхольм.

В баре было темно, в черных очках я плохо видел и чуть не пропустил появление заказчицы. Женщина вошла в бар, заказала себе у стойки кофе и подошла ко мне с чашкой в одной руке и пакетом в другой. Пакет она всю дорогу держала на коленях, я подумал, что там деньги, и почему-то разволновался, в деньгах есть что-то волнующее, особенно когда выигрыш на кассе получаешь.