Читаем Радин полностью

Домой тебе нельзя, сказал я наутро, положив перед ним ворох свежих газет, тебя оплакивает весь город, в реку с моста накидали лилий, твоя жена уже оделась в черное и дает интервью, даже клошар, живущий под мостом, и тот поговорил с журналистами! Если ты скажешь, что это была шутка, твоя репутация превратится в мешок гнилых бататов.

Но ведь парня хватятся – и все выйдет наружу, сказал он, листая газеты, лучше пойти в полицию и рассказать все как есть. Что изменится, если я приду через неделю, пресса все равно разорвет меня на куски.

Ну нет, сказал я, изменится многое! Во-первых, будет ясно, ищут ли русского. Во-вторых, тебе стоит пробыть мертвым подольше – когда ты вернешься, люди будут так рады, что любое объяснение покажется им правдоподобным. И в-третьих, разве в глубине души ты не хотел оттуда удрать? Пожить вдали от звонков, выставок и прочей канители, поработать на берегу реки, как в прежние времена, когда мы ездили с тобой в Вессаду и валялись там голые на пляже в шапках из спортивной газеты.

Четыре месяца я спал на матрасе на полу, уступив ему диван, плохо спал, ворочался, все думал о том, что двадцать лет назад было, день за днем перебирал, слушая, как он в моей постели сопит. В академии мы не разлей вода были, одну буханку с двух концов грызли, но, когда я ушел, когда послал его к такой-то матери, он даже не сразу заметил.

Теперь я ему понадобился, и странное дело – он уверен, что все осталось как было, лежит нетронутое, свеженькое, там, где было оставлено, приходи и бери горстями. И я не возражаю, не перечу, знай себе бегаю на угол за красным. Помню, он от алентежского нос воротил, все засматривался на мой старинный порто, но я был неумолим, пей, что в лавке дают, другого не будет. А теперь, в своем раю для гениев, он небось хлещет Taylor's Scion 1855 года, тот, что нашли в деревянной бочке в долине Дору и разлили для знатоков.

Радин. Среда

Возвращаясь домой, он решил сократить дорогу и пошел через парк, где оказалось непривычно много народу: то ли ярмарка, то ли праздник города. Пока он пробивался в толпе, полило сильнее, оркестр на поляне замолчал, владельцы прилавков торопливо снимали бумажные фонарики. Когда он вышел к воротам, карусели уже закрывали брезентом, и только одна все никак не останавливалась, красные лошадки неслись, разбрызгивая дождевую воду.

Вернувшись, Радин решил прибраться в квартире, нашел в кладовке метлу, похожую на соломенную куклу, и подмел полы. Почему, перед тем как исчезнуть, думал он, протирая в гостиной пыль, аспирант запирается в квартире и две недели слушает фаду? Разве не умнее было бы убраться из города? И почему он пишет на доске номер приятеля, вместо того чтобы занести его в телефонную память?

Допустим, австриец пользовался только домашним аппаратом, как некоторые пользуются чернильными ручками и сифонами для содовой воды. Но как поверить в то, что он позволил своему коту слоняться по зимним улицам? Вот человек, который так любит своего gato, что позволяет подружке задыхаться от кашля и рискует поссориться с квартирной хозяйкой. А вот человек, который не пустил кота в дом в январские холода.

Это один и тот же человек?

Радин оглядел гостиную и решил, что вымоет пол с уксусом, как делала его мать; после уборки в квартире долго пахло лежалыми яблоками. Допустим, тот, кто жил здесь зимой, был тоже гостем, а не хозяином. Продукты в шкафу выглядят так, будто их купили на определенный срок: сухари, чай, шоколад, изюм, не хватает только пеммикана и кокаина. Может, это гость оставил здесь плащ на клетчатой подкладке? Не плащ, а панафинейский пеплос, в третий раз переходит из одних рук в другие.

Что случилось на вилле в ту зимнюю ночь? Радин намочил тряпку и вытер грифельную доску с номерами телефонов. Потом он взял мелок и нарисовал на доске два домика. Первый – мастерская Гарая, второй – вилла «Верде», действие натянуто между ними как причальный канат между кораблем и лемносской скалой. На скале сидит царица и льет слезы по мертвому герою. Герой тем временем оживает, пирует с друзьями, а потом умирает вдругорядь.

Третий домик – галерея, в ней сидит хитроумная брукса, она послала меня искать человека, который ей сто лет не нужен. Четвертый домик сам собой превратился в балетную пачку с волнистыми краями, на этом мелок раскрошился окончательно.

Пятый домик рисовать уже нечем, да и незачем. Русский парень, исполнитель холодного трюка, лежит на дне реки, как старинная монета, затянутая илом. И никому нет до него никакого дела.

* * *

Картины будут белыми, как мифический единорог, писал аспирант, они будут белые, как сандал, белые, как серебро, белые, как молоко. Как же мне не терпится увидеть их в масле, на огромных раскатистых холстах!