Читаем Radical War полностью

Это показывает, что инновации в наборе технологий ИИ, которые военные намерены использовать в целях ускоренной войны, также являются проблемой создания соответствующих культурных, экономических и социальных условий для привлечения высококвалифицированных технологов и предпринимателей. В этих условиях русские, китайцы и американцы соревнуются в технологической холодной войне, которая заключается не столько в промышленном шпионаже и кибервойнах, сколько в войне за таланты, в которой государства надеются привлечь бизнес к сотрудничеству с ними. Здесь девять крупных мировых технологических компаний имеют преимущество, контролируя доступ к технологиям. Это контрастирует с негосударственными субъектами, которые ищут немедленных преимуществ, применяя инновации из открытых источников и типовые планы проектирования, распространяемые в Интернете, для получения более непосредственных результатов на поле боя (FitzGerald and Parziale 2017; Cronin 2020). Эта битва за таланты раскрывает неопределенность, которая определяет отсутствие прогресса в войне государства за контроль над цифровой средой, и демонстрирует стремление военных использовать технологические инновации для использования на поле боя.

Тем не менее это не останавливает Россию и особенно Китай от установления более прямого суверенного контроля над инфраструктурами, которые они могут создавать для себя и использовать для формирования каналов влияния конкурентов (Segal 2018). Например, в ноябре 2019 года в России вступил в силу закон о создании суверенного интернета, который призван "поставить всю сетевую инфраструктуру под политический контроль" и позволить правительству перекрыть поток цифровой информации. Президент Путин также одобрил законопроект, направленный на запрет продажи смартфонов без предустановленных российских приложений на сайте . Этот шаг был воспринят как прямой удар по коммерческой жизнеспособности американских технологических гигантов, таких как Apple, которые пытаются работать в России. Впоследствии Россия продолжила свои усилия по созданию суверенного интернета, отключив себя от глобального интернета во время испытаний в июне и июле 2021 года.

Аналогичным образом, Китай уже давно может управлять потоком веб-трафика с помощью киберцензоров, установленных на Великом китайском файерволе, которые предотвращают доступ к сайтам и цензурируют то, что люди обсуждают на китайских социальных медиаплатформах, таких как Weibo (Griffiths 2019). Хотя это государство наблюдения было создано компаниями из Силиконовой долины, суверенная китайская сеть создала среду самоцензуры, которая не зависит от терроризирования населения, а заставляет граждан верить в то, что правительство "компетентно и общественно настроено" (Гурьев и Трейсман, 2019).

Но хотя было бы легко утверждать, что эти "информационные автократы" (Гуриев и Трейсман, 2019) характерны только для незападных стран, верно и то, что подобные информационные практики множатся в ряде европейских государств. Например, Виктор Орбан из кожи вон лезет, чтобы контролировать информационные каналы, открытые для венгерской общественности, позволяя олигархам, близким к премьер-министру, закрывать или уничтожать независимые новостные СМИ и ограничивать доступность критических материалов. Так, старейшая ежедневная газета Венгрии Népszabadság прекратила свою работу в октябре 2016 года после того, как ее репортерам заблокировали электронную почту, а цифровые архивы газеты были удалены. Открыв медиакомпании в Британии, олигархи, стоящие за этим шагом, впоследствии очень четко обозначили свои намерения по реструктуризации медиаканалов других европейских стран.