Упакованные чемоданы уже погрузили на большую дорожную берлину, и как только прибудет обещанный военный эскорт, начнется ее долгий путь в Италию. На комоде императорские письма, которые она должна будет передать великой герцогине Тосканской, кичились своими лентами и красными печатями. Мебель в ее комнате уже надела чехлы разлуки. Не было больше цветов в вазах. А душа Марианны уже давно покинула этот дом.

Так же изнервничавшись, как и Марианна, Жоливаль считал вслух:

– Семнадцать, восемнадцать… девятнадцать. Если это девочка, говорят, что она будет носить титул принцессы Венецианской.

Венеция! Только три месяца осталось до того дня, как корабль Язона бросит якорь в ее лагуне! И это имя, хрупкое и пестрое, как сверкающее стекло ее мастеров, переливалось радугой надежды и любви.

– Двадцать, – считал Жоливаль. – Двадцать один!..

Наступила тишина, очень недолгая, но такая напряженная, словно вся Империя затаила дыхание. Затем бронзовые голоса возобновили свои торжествующие возгласы.

– Двадцать два! Двадцать три! – Жоливаль покраснел. – Они дойдут до ста одного! Мальчик!.. Да здравствует Император! Да здравствует король Рима!..

Словно чудом его крик вызвал многочисленное эхо. Повсюду открывались окна, хлопали двери, раздавались приветственные возгласы парижан, спешивших на улицы. Одна Марианна замерла и закрыла глаза. Теперь Наполеон получил сына, которого он так желал! Розовая австрийская телка выполнила свою задачу производительницы! Как он должен быть счастлив! И горд!.. Она представила себе, как звучат во дворце раскаты его металлического голоса, как потрескивает паркет под его торопливыми шагами… Ребенок родился, и это был мальчик!.. Римский король!.. Красивое имя, которое означало мировую империю. Но также и слишком тяжелое для таких хрупких плеч.

– Полноте, Марианна! Надо выпить за новорожденного!

Аркадиус выстрелил пробкой шампанского в потолок, наполнил бокалы и пригласил женщин к столу. Его радостный взгляд перебегал от одной к другой, когда он поднимал прозрачный хрусталь с пенящимся золотистым вином.

– За короля Рима!.. И за вас, Марианна! За день, когда мы будем пить здоровье вашего сына! Он не будет королем, но он будет красивым, как мать, сильным и смелым, как отец!

– Вы в это действительно верите? – спросила Марианна, у которой увлажнились глаза при одной мысли о таком огромном счастье.

– Я не просто верю, – сказал Аркадиус серьезно, – я в этом убежден…

И, опорожнив бокал, он разбил его, по русскому обычаю, о мрамор камина, заключив:

– …так же, как и в том, что этот бокал разбит навсегда!

Одна за другой обе женщины последовали его примеру, позабавившись этим странным обычаем. Затем Марианна распорядилась:

– Соберите всех домашних, Аркадиус, и угостите их тоже шампанским! Это в честь моего отъезда, ибо я увижу их снова только счастливой, или же никогда… Я иду одеваться!

И она ушла приготовиться к долгому путешествию, которое скоро должно начаться. Снаружи, среди криков и приветственных возгласов парижан, пушка продолжала греметь…

Шел двадцатый день марта 1811 года.

Мечта моя, Венеция

Глава I

Флорентийская весна

Любуясь Флоренцией, раскинувшейся под солнцем в нежности ее серовато-зеленых холмов, как в колыбели, Марианна спрашивала себя, почему этот город одновременно и пленял ее, и раздражал. С места, где она находилась, она видела только часть его между черной стеной кипарисов и розовым изобилием массива лавров, но этот кусочек города сконцентрировал в себе очарование, как скряга, набивший сундук золотом, но дрожащий над каждой новой монетой.

Позади длинной светлой ленты Арно, скованной мостами, готовыми, казалось, обрушиться под грузом средневековых домишек, глазам открывалось нагромождение красных черепичных крыш, разбросанных как попало над серыми, желтыми и молочно-белыми стенами. Из всего этого возникали драгоценности: коралловая булла на сверкающей инкрустации собора, посеребренная каменная лилия, полностью так и не распустившаяся на старом Дворце правителей, строгие башни, чьи зубцы, однако, напоминали бабочек, и колокольни, похожие на пасхальные свечи в веселости их разноцветного мрамора. Но иногда эта красота омрачалась кривой темной улочкой среди почти слепых стен защищенного решетками, как несгораемый шкаф, дворца. Или шумом осыпающихся камней из благоухающего сада, который никто не собирался приводить в порядок.

И Флоренция, гревшая на солнце свои древние кости и поблекшие красоты, нежилась под индиговым небом, где блуждало одинокое белое облачко, не знавшее, похоже, куда ему направиться, но тем не менее не казалась сомневающейся в своем будущем и в том, что бег времени неумолим. Прошлого, безусловно, было достаточно, чтобы питать ее мечты…