Читаем Пузырь в нос полностью

— Ео-о мое, иди сюда быстрее! Глянь, че деется-то! — заторопил комдив-два.

Корабль входил в море огней. Впереди, слева и справа аж за горизонт уходили яркие пятна прожекторов. Множество миниатюрных японских шхун, не теряя напрасно время, чего-то сосредоточенно ловили, осветив воду. Зрелище было потрясающее. По правилам наш «мастодонт» должен был далеко обойти рыбаков, и он, как пьянчужка на церковной площади среди молчаливых богомолок в Великий Пост, стыдливо рыская и покачиваяс, побрел к выходу из пролива.

— Жируют на нашей кровушке, — сказал комдив-два недобро.

— Знаешь… сдается мне, что вся эта наша враждебность какая-то… искусственная, что ли. Будто нас держат и натравливают, чтобы еще одного Перл-Харбора не было. Японцы все ж поумнели после Цусимы — в сорок первом бросились на янкесов, а не на нас… А вот мы не удержались и кинулись добивать их, и себе прихватили японского…

— Ну, ты! Что ж теперь, обратно отдавать? А кто наши транспорта втихаря топил? Скажешь, не топили? Родственнички-подводнички… А «Л-16»?

— Ну, топили… А, — махнул рукой. — Слушай историю. Забирал контейнер на морвокзале, было у меня ноль-пять на всякий случай. Подхожу к какому-то приличному деду-работяге, прошу помочь контейнер найти. Пузырь показываю. Нашли махом, а потом — к нему в каптерку, где и приговорили, значит. Еще и пивком шлифанулись. Так вот он мне и рассказал, о чем Пикуль умолчал, хотя не мог не знать.

— Про что?

— А про американские пароходы под разгрузкой, про «студебеккеры» с тушенкой… С сорок третьего года половину ленд-лиза через Камчатку везли, американскими конвоями. Потом грузили на наши — и во Владивосток. А вот уже оттуда поездами на фронт. Говорит, будто америкосы и отстроили Петропавловск…

— Да мало ли чего может наплести подвыпивший работяга!

— Не скажи. Говорит, сопливым пацаном ходил подбирать консервы, которые из кузовов выпадали. Героизм не ахти, но риск был… И потом, Петропавловск, он как — до революции захолустье, ударных строек не наблюдалось, а тут бац! — триста пятьдесят тысяч город! Что, съел? Не, в добрые американские намерения я не верю. Нажились на этих войнах и опять наживаются, а нам еще долго икать. Столько народу положили!

— Там еще осталось?

— Там абсолютно все осталось.

— Пошли уберем, еще вестовой припрется… — и, охватив взглядом еще раз море, залитое прожекторами от края и до края, подводники ушли в каюту.

Утро было пасмурным, ветряным и холодным. В «тропичке» стало совсем неуютно. Дальше — больше. В десять ноль-ноль дали построение на баке на траурный митинг, форма одежды номер три, черная фуражка… Ни хрена себе! Народ полгода не одевал брюки и галстук, забыл про пуговицы и рукава, а потому растерянно заметался. Все же врожденные инстинкты северян сработали, и в полдесятого стройные, загорелые и не похожие на себя (стереотип подводника: бледный, бородатый и толстый), уже прогуливались по верхней палубе. Особых шуток и острот по поводу смены формы одежды не было. Витал еще, видно, над головами трагический дух Цусимы. Не до веселья. Хотя — как же мы да без казусов?

Все проспал замполит — и Цусиму, и митинг. Как раз перед входом в пролив выколотил с последнего нерадивого офицера злополучный реферат и «притопил», уснул счастливым сном, верный слуга партии.

А инициатива митинга принадлежала командиру СДК. Наш старпом (командир остался в Камрани расти на ЗКД — зам. командира дивизии) на утреннем построении порекомендовал секретарю парторганизации подготовить трех выступающих. Ну, понятно, от офицеров всегда есть человек, который не откажется — это он сам. Коммуниста-матроса тоже можно «построить» и написать ему текст. А вот мичман может и послать.

Секретарь настойчиво забарабанил в дверь каюты зама.

— Какой еще митинг, какая на хер Цусима?! Я ничего не планировал! Кто это там воду мутит? — слуга партии начал понемногу приходить в себя.

— Командир СДК. Нас перед фактом поставил, велел трех выступающих выделить. Может, вы выступите? — безнадежно спросил секретарь.

— Еще чего! Ты! Кого ты назначил выступающими?

— Ну… я выступлю. Остальные отказываются — не готовы.

— Что значит — «не готовы»? Сколько до начала?

— Чуть больше полчаса…

— Предостаточно! Так… кто там у нас скулил о переводе в военную приемку в Комсомольск? Из БЧ-5?

— Мичман Барышев.

— Вот и направь-ка его ко мне. Ну… и… а у матросов кто в отпуск первый кандидат?

— Командир отделения электриков, аккумуляторщик, секретарь…

— Во-во, и его тоже, если будет выпендриваться. Моряку поможешь, дашь пару тезисов из своего выступления. Повторение — мать учения. А мичман пусть сам выбирается. Смог же дорогу в «приемку» найти!

Митинг начался вовремя. На правом борту выстроился экипаж подводников, на левом — свободная от вахты команда СДК. Примерно поровну, но сразу бросалось в глаза, что у подводников преобладали офицеры, а у надводников матросы. Командование и выступающие сосредоточились перед ходовой рубкой, а внизу перед башней сбилась кучка гражданского персонала и даже две женщины (та, что помоложе — уже безнадежно беременна) — возвращенцы из Камрани.