Читаем Путешественник полностью

— Мне понятны ваше волнение и ваша радость, господа, но не согласитесь ли подкатить коляску господина д'Уазкура? У нас новая неприятность…

И в самом деле, хирург пытался привести в чувства старого дворянина, которого настолько потрясла смерть будущего тестя, что он рассыпался, словно карточный домик, и лежал без движения на перемешанной с фукусом гальке, лицо его было таким же серым, как и парик, нос заострился, и он едва дышал.

— Он что, тоже умрет? — спросил Гийом.

— Не думаю, — подал голос лекарь, — но он перенес сильное потрясение. Какое зрелище для человека его возраста!

— Представление, которое он готовился нам показать, женившись на восемнадцатилетней девушке, было бы, на мой взгляд, не менее шокирующим, — безжалостно произнес Тремэн. — Я пока пойду за экипажем…

Когда чуть позже они с Феликсом вернулись к своим лошадям, небольшая группа людей встретила их дружными приветствиями. Невзирая на больную ногу, Луи Кантен опередил бальи и, бросив свою палку, кинулся к Гийому в объятия, не зная, плакать ему или смеяться.

— Если бы вы знали, как мы счастливы, господин Тремэн…

— Зовите меня Гийомом! Вы же знаете, что я вам родня.

Старик покраснел словно солнце на закате и разрыдался от радости и волнения… Бальи Ренуф воспользовался моментом и заговорил.

— Это правда. Мы все видели со старого редута на кладбище. Сегодня в Сен-Васт замечательный день, потому что исчез последний из Нервилей. Мы так вам за это благодарны!

— Если вы все видели, то знаете, кого следует благодарить… и оплакивать! Невинного человека тридцать лет назад отправили на галеры, и сегодня он пожертвовал собой, чтобы избавить вас от злого гения.

— Мы отслужим обедни, всех соберем на них, и жаль, что не можем сделать большего. Мы уже предупредили господина де Фольвиля — он наблюдал вместе с нами и с высоты бруствера благословил бухту и отпустил грехи этому мужественному человеку. Он пошел за чем-то домой… да вот и он!

Кюре бежал к ним, приподняв обеими руками сутану, из-под которой виднелись его кривые, как у кавалериста, проворные ноги, обутые в башмаки с пряжками.

— Какая ужасная смерть! — сказал он, переводя дух. — Воистину пути Божьей справедливости бывают извилисты! Как бы там ни было, все, что он ни совершает, во благо. Держите! Я должен отдать это вам.

Из просторного кармана он извлек письмо и протянул его Тремэну.

— Только что пожертвовавший собой человек приходил ко мне вчера под покровом ночи, попросил исповедаться и дал мне эту записку, настаивая на том, чтобы я передал ее вам сегодня утром после дуэли. Я, разумеется, согласился, но предложил ему прийти на исповедь утром, перед службой. Он отвечал мне, что ему предстоит долгое путешествие и что он желает примириться с Богом прежде, чем отправится в путь. Я уступил его желанию, и вот его письмо!.. Нет, не открывайте сейчас: несчастный выразил особое желание, чтобы вы были одни, когда станете читать.

Гийом кивнул в знак согласия, поблагодарил священника, положил в карман записку, пожал всем руки, но отказался последовать за ними в трактир. Ему понятно было их желание отметить исчезновение ненавистного человека, но в то же время это означало бы празднование гибели бывшего каторжника, чего Тремэн делать ни за что не хотел. Наоборот, он мечтал побыть один в своей комнате, подумать о человеке, которого любила его мать, и постараться лучше узнать его, прочитав его послание…

Альбен Периго не был большим грамотеем и писал округлым и понятным почерком, как прилежный ученик. Но от аккуратно сложенного и заклеенного кусочком сосновой смолы листка веяло силой и захватывающей искренностью. Простыми словами, коротко и ясно он описывал свою жизнь в молодости, любовь к Матильде и огромное желание обоих уехать куда-нибудь далеко, чтобы жить только любовью и не быть вынужденными отстаивать ее или отвечать за нее перед кем-либо, кроме Всевышнего. «Каждый из нас знал: чтобы быть счастливым, ему нужен лишь другой…» Затем убийство Симон, страх преследований, жертвой которых могла оказаться Матильда, ее отъезд в Квебек в тот самый момент, когда конная полиция арестовала Альбена. О поспешном суде, обвинении без достаточных доказательств и отправке на каторгу он почти ничего не писал. Как и о страшных годах, проведенных в кандалах, когда ему пришлось возить на тележке камни или боеприпасы в порту Бреста. Чувствовалось, что пером водил человек, испытавший немало стыда, и объяснялось это, быть может, его надломленной гордостью.