На базе всего прочитанного и осмысленного я создал концепцию «революционного тоталитаризма». За исходный момент я взял положение, что историю творят не массы, а «критически мыслящие личности», пассионарии, контрэлита, революционеры. Массы лишь поддерживают их. Поэтому рассчитывать на массы, на их «социальный гений», их социальное творчество, как Ленин в работе «Государство и революция» или максималисты в проекте Трудовой республики, нельзя. Массы не в состоянии все время проявлять активность, они быстро устают, им хочется побыстрей вернуться к «нормальной жизни», и те органы власти, которые они создали сами в период политической активности быстро исчезают или вырождаются и заполняются проходимцами и бюрократами. Так произошло в Советской России – Советы выродились не только потому, что активные рабочие погибли на Гражданской войне, как утверждают троцкисты, и не только потому, что их задушили большевики, как утверждают анархисты, но и потому, что рабочие и крестьяне устали от политики, от самоуправления и их место заняли бюрократы, карьеристы, выскочки. Обычный человек хочет есть, пить, одеваться и размножаться. У него на первом плане – личная жизнь с ее обывательскими радостями. В исторических драмах обычный человек либо зритель, либо участник массовки. Революционеры («контрэлита») не должны опускаться до его уровня.

Обычный человек, в том виде, в котором он существует сегодня, - плохой материал для социализма. Значит, нужно его перевоспитать, создать нового человека, для этого нужно использовать всю мощь государства: все его средства, все ресурсы направить на воспитание людей, на прививание им социалистической культуры.

Таким образом, революционеры не должны уповать на то, что массы когда-нибудь создадут советы, и призывать к разрушению существующего государственного аппарата, как писал Ленин в «Государстве и революции». Революционерам нужно отказаться от демагогии, они должны прямо заявить: наша цель - захватить существующее государство, как учили Бланки и Ткачев, и использовать его средства для распространения социализма, социалистического воспитания. В конце концов, государство – это просто структура, важно, в чьих оно руках. Если же в ходе революции народ создаст органы самоуправления типа советов, нужно вмонтировать их в существующий государственный аппарат, но ни в коем случае не испытывать иллюзий насчет их будущего. Если же вновь исходить из лозунга «Вся власть Советам!», значит опять вести революцию к поражению или вырождению. Выходит, что главная задача революционеров в подготовительный период – создание сильной заговорщицкой партии, централизованной, законспирированной, своего рода – масонской ложи.

После Нового года в Петербург приехал известный московский левак, издатель журнала «Черная звезда», член всех левых партий и организаций Дмитрий Костенко. В ходе чаепития я его ознакомил со своей концепцией. Слушая, Дима забыл о чае.

- Круто! То, что ты говоришь, это действительно круто! – произнес он, когда я закончил. – Но ты знаешь, приблизительно тоже самое в Москве говорит андеграундный философ Дугин Александр Гельевич. Только он пришел к этим мыслям со стороны фашизма, он крайне правый, издает журнал «Элементы», евразийское обозрение. Читал? Нет… Но я тебе подгоню несколько номеров. В Москве недавно появилась любопытная структура – Национал-большевисткая партия, Лимонов ее лидер, а Дугин – идеолог. Тебе надо с ними познакомиться.

В феврале мы с Андреем уже сидели в штабе НБП, недалеко от станции метро «Фрунзенская». Разговаривали с Дугиным.

Глава 10

Экзотическая пища

До зимы 1995 года я ничего не слышал о Дугине, а о Лимонове знал совсем мало. Летом 1992 года я прочел лимоновский роман «Это я, Эдичка», мне его подарила мама. Нельзя сказать, чтобы я был в восторге от этого произведения, мне понравилось, как Лимонов передал реакцию русского человека на западный мир и наоборот, – реакцию западного мира на русского человека. Матерщина героев Лимонова меня не шокировала, как и откровенные сцены, до знакомства с лимоновским творчеством я читал Генри Миллера и Чарльза Буковского, но я просто никогда не слышал, чтобы люди говорили так, как они, его герои – сплошным матом. В этой матерщине мне почувствовалась какая-то искусственность.

Я знал, что Лимонов был против распада Советского Союза (кстати, интервью с Лимоновым, где он объясняет, почему он за сохранение Советского Союза, мне дал почитать никто иной, как Пьер), знал, что он входил в какой-то опереточный теневой кабинет Жирика. Я видел несколько телепередачи с участием Лимонова, он мне показался вполне западным, современным человеком, он очень едко высмеивал русский византизм и русское жлобство, простыми словами и примерами доказывал, что ельцинский режим весьма далек от демократии в ее западном понимании.

То, что Лимонов приступил к созданию национал-большевистской партии, меня совершенно не удивило. Я понял это как эстетический жест, жест художника, который не хочет оставаться созерцателем.