Читаем Путь хунвейбина полностью

Дугин подарил нам все номера евразийского обозрения «Элементы». В целом общение с идеологом НБП произвело на меня двоякое впечатление. С одной стороны, я был со многим согласен. На мысль, что революция – это не просто справедливое перераспределение прибавочного продукта, а иррациональный мистический акт, что социализм окутан флером тайны меня навел Жорж Сорель, французский синдикалист. Сорель в отличие от традиционных марксистов и анархистов полагал, что «человечество по своей природе не стремится к великому». «Наша настоящая природа, - доказывал французский синдикалист, - доказывает какое-то отвращение к шедеврам, против которых восстают ее самые низкие и самые сильные инстинкты». Все надежды он возлагал на боевитый пролетариат. «Насилие пролетариата, - утверждал Сорель, - не только обеспечивает грядущую революцию, но и представляет из себя единственное средство, которым европейские нации, отупевшие от гуманизма, располагают, чтобы вновь ощутить в себе прежнюю энергию». Именно пролетарское насилие, обладая высокими моральными ценностями, «несет спасение современному миру» («Размышления о насилии»). Сорелианская концепция далека от традиционного социализма, она гораздо ближе к доктрине раннего фашизма. Недаром Бенито Муссолини заявил: «Всем, чем я стал, я обязан Сорелю». С другой стороны, я понимал, что одно дело ссылаться в статьях на Сореля, чтобы показать неординарность своего видения социализма, совсем другое дело - объявить себя национал-большевиком.

С 1987 года я неоднократно менял идеологии и программы: был анархистом, троцкистом, просто революционным коммунистом, условно говоря – эсером. Но никто меня не считал ренегатом: ни анархисты, ни троцкисты, ни клиффисты. Потому что я все время оставался в русле антисталинского интернационального социализма. Переход на национал-большевистские позиции означал бы радикальный разрыв с той традицией, которой я принадлежал с 1987 года, отступничество. Я не был готов к тому, чтобы совершить этот шаг. Я понимал, что на мне лежит большая ответственность, мое превращение в «фашиста» будет использовано врагами, ведь я, не буду скромничать, был одним из тех, кто возродил традицию революционного социализма в СССР.

Мы договорились с Дугиным, что продолжим общение, может быть, даже наладим сотрудничество. Но это пока были только слова. Все же от Дугина и НБП, от «Элементов» и «Лимонки» исходил чуждый мне дух. На обложках «Элементов» - вавилонская блудница (олицетворение мондиализма), нордический юноша, а в «Лимонке» - восторг по поводу взятия Грозного российской армией. Мне понравился антиобывательский пыл «Лимонки», но все остальное… остальное порой читать было просто противно.

Но и быть прежним активистом я уже не мог. Нет, мы продолжали продавать газеты, я подготовил новый номер «Рабочей борьбы» со статьей, где доказывалось, что во второй мировой войне победила мировая буржуазия и сталинская бюрократия, а рабочий класс проиграл. Но все это делал как бы по инерции, без души, без огня, без энергии.

Первая мировая война превратила Муссолини из социалиста в фашиста. Первая война в Чечне сделала меня национал-большевиком. Я подрабатывал сторожем в контактной сети, на стипендию аспиранта, естественно, было не прожить. Помню, сижу вечером в кабинете начальника, смотрю телевизор, петербургский канал – показывают фильм одного питерского журналиста о боевых действиях в Грозном. Вот в кадре офицер, который был гидом журналиста. «А теперь мы должны перебежать из этого дома в соседний, и на этом наша экскурсия по чеченской столице закончится», - объясняет журналист. Они побежали: офицер впереди, журналист с камерой сзади. Вдруг выстрел, снайпер попадает в офицера, тот замертво падает, второй выстрел, раздается крик журналиста: «Ой, он меня убил!». Он падает вместе с камерой, камера снимает разбросанные кирпичи и как будто медленно угасает. Затем титр: «Это была последняя работа журналиста такого-то (не помню фамилию). Увиденное произвело на меня тяжелейшее впечатление: человек снял смерть – другого человека и свою. У меня ком застрял в горле. Но не успел закончиться этот фильм, как начался пошлейший французский эротический сериал. Я был в ярости, в бешенстве! Неужели они не понимают, что так нельзя! Люди умирают в Грозном, чеченцы и русские, умирают сейчас, убивают друг друга, а они показывают пошлые фильмы, чтобы мы расслабились. Они хотят, чтобы мы здесь смеялись и не о чем не думали, когда другие гибнут молодыми. Скоты! Из соседней комнаты послышался хохот - работяги смотрели сериал. Война в Чечне их не касается тоже. Их ничего не касается, им бы только глаза залить – быдло! Я с трудом сдержался, чтобы не ворваться к монтерам и не наорать на них.