Читаем Путь хунвейбина полностью

Может быть, я лузер, неудачник, и меня гложет зависть? Может быть, прав был один модный фотограф, когда в 90-е после разговора со мной вынес вердикт: «Жвания – он по жизни бедный»? Сейчас у меня есть квартира, скромная, конечно, но купил я ее на свои деньги, если бы у меня были водительские права, я бы давно приобрел автомобиль, не «Мерседес», естественно, но и не «Жигули». То есть вот он я – типичный представитель путинского среднего класса, успешный журналист провинциального масштаба. Но как только я вспоминаю, как моя жена и сын шли тогда сквозь вьюгу, во мне вновь закипает ненависть. Я еще не выполнил свое обещание - не отомстил.

Правозащитники, диссида, Елена Боннер, Сергей Ковалев, а также их приспешники, те, что читали, обязательно – за ночь, «Доктора Живаго», отпечатанного на машинке, - вся эта шайка вызывала у меня отвращение. Либерализм имеет право на существование, я не спорю. Но от русского либерализма почему-то всегда исходит фекальный запах предательства. Меня раздражали плоские размышления либералов о родстве коммунизма и фашизма. Я допытывался у них: «А как быть с преступлениями против человечности, совершенными западными демократиями?». В ответ получал лишь снисходительные улыбки, ты, мол, братец умом не вышел. Недаром русские либералы воспринимаются как западная агентура, как «пятая колона».

Один вид правозащитников вызывал во мне эстетический протест: плешивые, морщинистые, с плохим зрением, словом – несвежие. Зато с огромной претензией на то, что они – «совесть нации».

Я рассказал о своем отношении к ельцинской демократии и правозащитникам, чтобы еще раз прояснить, почему для меня было неприемлемым настойчивое пожелание Тони Клиффа, Криса Хармана и Алекса Каллиникоса привлекать в организацию либералов. Лепить ядро организации из говна?

В общем, нас с Андреем исключили из тенденции «Интернациональный социализм». Дейв переехал из Петербурга в Москву, чтобы выполнять установки Клиффа. Мы стали независимыми, могли делать, что хотели, без оглядки на Интернационал или кураторов – и в это была вся прелесть ситуации. Вернулись времена АКРС. Мы стали думать, что делать дальше, как возрождать организацию.

Я собирался позвонить Янеку, но он опередил меня, позвонил раньше и попросил о встрече, чтобы обсудить личный вопрос. Я его пригласил к себе домой, точнее – в квартиру моей мамы, в район станции метро «Звездная», где зелено, как загородом. «Что-то действительно стряслось, если Янек позвонил после того, как мы полгода не общались», - решил я.

Янек приехал буквально через сорок минут.

- Что случилось?

- Пока я был в экспедиции, - Янек от волнения всегда заикался, - мне изменила жена.

- Ты уверен?

- Она сама мне об этом сообщила, как только я вернулся.

«Честная девушка», - подумал я.

- По молодости бывает…

- Но не через полгода после свадьбы и не сразу с двоими парнями! – Янек взорвался.

- Успокойся, это уже произошло….

- В том-то и дело… Как подумаю… Как представлю… Шлюха! Ей, видите ли, захотелось узнать, что такое коллективный секс!

Мне было жаль Янека, я даже боялся представить себя на его месте. Как ему должно быть больно!

- Так брось ее.

- Не могу.

- Почему?

- Люблю ее, а она умоляет простить, ноги мне целует.

«Зачем тогда все рассказала?» - мне оставалось только недоумевать.

- Слушай, Янек, я собирался тебе позвонить, ты опередил меня буквально на пять минут. Я хочу предложить тебе вернуться в организацию - ты нужен революции. Ты же понимаешь, что мы исключили тебя на время, чтобы ты понял, прочувствовал, что значит остаться без нас. Без нас ты - обыватель, просто хороший парень Янек Травинский. Кроме того, активистская работа поможет тебе отвлечься от переживаний по поводу измены жены.

Янека не пришлось долго уговаривать, он тут же согласился. Я рассказал, как мы с Андреем съездили в Лондон, передал суть разногласий с руководителями Интернационала.

- Я всегда чувствовал, что от клиффистов исходит какой-то социал-демократический душок! – заявил Ян. Конечно, он был полностью на нашей с Андреем стороне. Ориентироваться на либералов? Увольте! Это не для нас.

- Янек, пришла пора реализовать то, о чем мы с тобой давно мечтали – создать организацию эсеровского типа, только от старого названия отказываться ни в коем случае нельзя, это политически важно – сохранить старое название, останемся группой коммунистов-революционеров «Рабочая борьба».

Янек с воодушевлением меня поддержал. Он бредил эсерами. Он ходил в Музей политической истории и переписывал в блокнот их прокламации. Потом он дал мне этот блокнот, так он у меня и остался. Янека нет, он в могиле, а блокнот его, исписанный детским почерком, лежит в ящике моего письменного стола.

Янек взялся переводить программное произведение французской группы «Сражающихся коммунистов» с доказательством, что в СССР в 20-е годы утвердился государственный капитализм, мы очень хотели обосновать этот тезис, не прибегая к аргументам Клиффа. Но, как я уже писал, мы остались без брошюры – ее съела собака жены Яна.