Читаем Путь хунвейбина полностью

Я устал от политического раздвоения. С одной стороны, идеология «Рабочей борьбы» была в большей степени национал-большевистской, чем идеология самой НБП, с другой - мы никак не могли избавиться от репутации троцкистов, и это меня тяготило. Нас продолжали считать троцкистской группой даже после того, как в газете «Рабочая борьба» появилась моя статья «Солдат и революция». Вступая в НБП, я понимал: обратной дороги нет. Я «позволил себя уговорить» не летом 1996 года, как пишет Лимонов, а в начале декабря, еще раз подчеркиваю это. Помню, в тот день шел дождь, мы с Лимоновым и его охранником шли по набережной Фонтанки, и Лимонов сказал:

- Парижская такая зима…теплая, дождливая.

Да и чем я мог руководить, если в декабре 1996 года в Петербурге фактически НБП не было! Ситуацию точно описал сам Лимонов в своей политической биографии: «Ветераны партии рассказывают малолеткам об избирательной кампании Дугина и умершей легенде Курёхине, и пьют водку, приходят новые люди, смотрят на это безобразие и долго не задерживаются».

Картина действительно была мрачной, опереться мне было не на кого. «Ветераны» партии всячески демонстрировали мне, что я им не командир, типа, мы в партии с момента основания, а ты в НБП долго не вступал, все приценивался. Самым неприятным в «ветеранской» компании был паренек, похожий на молодого Гимлера – Кеша. Когда-то он, как и все питерские «ветераны», был фанатом «Гражданской обороны», Егора Летова, а потом стал гитлеровцем, точнее, он, как и большинство профанов, понимал национал-большевизм как смесь сталинизма и гитлеризма. Я ожидал, что меня поддержат, хотя бы морально, Петя (тот самый «индеец»), Маша Забродина, Лева… Но и они оказались в числе обиженных. Лебедев-Фронтов и Володя Григорьев дистанцировались от партии. Они изредка приходили в штаб, чтобы посидеть под портретом Муссолини и о чем-то побеседовать с Сашей, хозяином «чайханы» (еще во времена предвыборной кампании Дугина в штаб партии был приспособлен под склад и магазин элитного чая).

В питерском отделении НБП появились и «новые люди». Я заметил худенького низкорослого паренька по прозвищу Школьник - Андрея Дмитриева. Его хорошо знали Заур, Женя и Паша, одно время они вместе учились в классической гимназии, но Дмитриев ушел оттуда из-за «засилья либералов». В гимназии он прослыл антисемитом. Сейчас Дмитриев - «комиссар» питерского отделения НБП.

Среди «нацболов нового поколения» я обнаружил и братьев Гребневых. Если младший брат, Серега Гребнев, был настроен ко мне дружелюбно, то старший, Андрей, смотрел на меня исподлобья, вначале он все больше молчал и чему-то улыбался.

Однажды Андрей Гребнев заговорил. Случилось это на собрании в штабе. Я даже не понял, о чем он. Андрей нес бред, типичный бред сумасшедшего, из его рта блевотиной выпадали фразы, никак не связанные между собой. Он напоминал психически больного человека, разговаривающего сам с собой.

Остальные сидели и ухмылялись. Я закончился собрание. Потом мне объяснили знающие люди, что Гребнев находился под действием таблеток - «барбетуры».

Я начал с того, что организовал распространение «Лимонки». Издал приказ по отделению и вывесил его на двери штабной комнаты, где проходили собрания: «каждый член партии обязан заниматься продажей газеты, те, кто не будет этим заниматься, поставит себя вне рядов партии». Затем я договорился с профессиональными распространителями. Раз в неделю я обходил точки продаж и собирал с распространителей деньги. Деньги шли в кассу отделения, которая хранилась в штабном сейфе, ключи от которого постоянно держал при себе «чайный магнат» Саша, сейф находился в его кабинете, куда, помимо собственно Саши, имели право входить только я, Лебедев-Фронтов и Володя Григорьев. Остальным партийцам вход туда был строго запрещен.

Гребневы организовали точки распространения на севере города, на Гражданке, Маша Забродина торговала «Лимонкой» сама, чтобы часть вырученных денег взять себе, я против этого не возражал, понимая, что НБП – это не мой АКРС, люди здесь другие. Часть же «старых партийцев» откровенно саботировала мой приказ, делая вид, что он их не касается.

В «Рабочей борьбе», помимо меня, было всего шесть человек, после того, как Андрей ушел в армию – пять. Маленькая группа с нулевыми перспективами, как убеждал меня Лимонов? Может быть. Но это была великолепная пятерка! Активные, образованные, умные. Пальцы, сомкнутые в кулак! А в НБП я получил инструмент, слепленный из дерьма.

Но отступать было поздно. Я не мог заявить, что ошибся, и выйти из партии через две недели после вступления. Мне ничего не оставалось делать, как строить отделение заново. Я обзвонил активистов «Рабочей борьбы» и попросил их о встрече, они не стали отказываться.