Читаем Пушкин и его современники полностью

Это - вовсе не безразличные, абстрактные возможности, открывавшиеся перед "поэтом вообще", - это сугубо конкретный разговор о высоком поэте, о политической журналистике, о политической деятельности, которая могла бы ему предстоять в случае победы декабрьского движения.

Имя Кутузова как триумфатора подсказано материалом предшествующих строф (1812 г.) и влечет за собою нейтральные "военные" имена Нельсона и Наполеона, нимало не затемняющие смысла строфы о грозном пути, который могли бы совершить поэты, подобные Ленскому, в случае победы декабристов.

13

10 февраля 1832 г. Кюхельбекер писал из крепости своим племянницам Глинкам: "Я вчера было хотел с вами говорить об Онегине; но теперь вспомнил, что вы, вероятно, его не читали, да и не скоро прочтете, потому что этот роман в стихах не из тех книг, которые

Мать дочери велит читать.

Для тетушки вашей замечу, что совершенное разочарование, господствующее в последней главе, наводит грусть; но для лицейского товарища автора многих таких намек * в этой главе, которые говорят сердцу, и по сему в моих глазах они ничуть не из худших; а впрочем, это суждение не беспристрастно, суждение более человека, нежели литератора, и посему не может иметь веса для посторонних". **

* Кюхельбекер употреблял старое слово: намёка.

** Более подробно Кюхельбекер написал о последней главе "Евгения Онегина" через два дня в своем дневнике. См. "Дневник В. К. Кюхельбекера", под ред. В. Н. Орлова и С. И. Хмельницкого, Л., "Прибой", 1929, стр. 42-44.

"Намеки" эти - первые строфы о лицее, а в последней строфе стих:

адресованный Пущину и с ним Кюхельбекеру; быть может, что также начало XII строфы:

Характерно, что и здесь соседство "демона" вызвало недовольство Кюхельбекера: "В 12-й (строфе) стих:

Иль даже демоном моим...

такой, без которого можно было бы обойтись" ("Дневник", стр. 42).

Имя, обыкновенно читающееся до сих пор в XIV строфе - "Шишков":

- есть домысел позднейшей редактуры: и в издании "последней главы" 1832 г., и в отдельных прижизненных изданиях романа 1833 и 1837 гг., и в посмертном издании сочинений Пушкина 1838 г. (т. 1), и, наконец, в издании Анненкова стихи печатаются:

***, прости,

Кюхельбекер прочел в стихах намек на себя: "Появление Тани живо, да нападки на *** не слишком кстати. Мне бы этого и не следовало, быть может, говорить, потому что очень хорошо узнаю самого себя под гиероглифом трех звездочек, но скажу стихом Пушкина же

Мне истина всего дороже"

"Дневник", стр. 12-13.

Расшифровка "Шишков", принятая до сих пор, довольно сомнительна; расшифровка Кюхельбекера:

помимо того, что она является свидетельством современника, имеет за себя еще и те основания, что одной из особенностей эпистолярного стиля Кюхельбекера, которая обращала на себя внимание друзей и в которой он охотно признавался, была привычка пересыпать свои письма "французскими словечками и фразами". Об этом имеются его неоднократные признания; ср. просьбу Туманского в приведенном выше общем письме его и Пушкина "не приправлять писем своих французскими фразами". Ср. также письмо Кюхельбекера к Пушкину от 20 октября 1830 г. из Динабургской крепости: "Ты видишь, мой друг, я не отстал от моей милой привычки приправлять мои православные письма французскими фразами". * Ирония обращения понятна: теоретически отстаивая "чистоту речи", Кюхельбекер сам, однако же, грешит французскими фразами и не может отвыкнуть от них. Особенно понравилась Кюхельбекеру строфа XXXVII по понятным причинам - здесь выпад против света и против "новых друзей", сменивших в 20-х годах старых, лицейских:

* Переписка, т. II, стр. 181.

То видит он врагов забвенных, Клеветников и трусов злых, И рой изменниц молодых, И круг товарищей презренных...