Читаем Пушкин и его современники полностью

Итоги своего отношения к "байронизму" и элегии 20-х годов, связанной с ним в представлении Кюхельбекера, он подвел в одном из своих писем из крепости от 15 ноября 1832 г., обращенном, по-видимому, к тому же Николаю Глинке: "...ты состарился? Не верю. А то я должен был тебе отвечать почти то же, что Ижорский Жеманскому. Выслушай меня, мой милый друг. Я убежден, что юноша, который в двадцать лет действительно состарился, уже никуда не годится, что в тридцать он может сделаться злодеем, а в сорок непременно должен быть, и непременно будет, негодяем. Вот тебе в двух словах причина, по которой я в 1824 году начал первый вооружаться против этой страсти наших молодых людей, поэтов и не поэтов, прикидываться Чайльд-Гарольдами. К счастью, все почти Чайльд-Гарольдами только на словах и в воображении, а не действительно. Если тебе нечего будет делать, прочти-ка то, что я писал в 17, 18, 19, 20-х годах. Смело могу сказать, что из стихотворцев, сверстников моих, никто более меня не бредил на байроновский лад. (Сверх того, я тогда еще не читал Байрона: стало быть, не подражал ему, а если угодно - наитием собственного Гения, Беса или Лешаго попал на ту же тему, тему, которую у нас потом в стихах и в прозе, в журналах и альманахах, в книгах и книжечках, в большом свете и в уездных закоулках пели и распевали со всеми возможными вариациями.) Грибоедов и в этом отношении принес мне величайшую пользу; он заставил меня почувствовать, как все это смешно, как недостойно истинного мужа. Теперь я знаю людей, знаю их со всеми их слабостями и пороками, но вместе с тем что у них хорошего. Я много претерпел, часто обманывался: но не перестал любить род человеческий, не перестал желать добра тем, которые подчас раздирали мне душу. Если б я был в других обстоятельствах и с другим здоровием, то, верно бы, ты в моих письмах никогда не находил уныния, какое иногда бывает в них: но припиши это единственно болезни физической и скуке семилетнею заточения. Извини, что я распространился о том, что касается до меня одного". *

Не следует, однако, всецело относить к периоду выступления Кюхельбекера в "Мнемозине" в 1824 г. этот протест против "русского байронизма" и "элегии" 20-х годов, как нельзя недооценить и общих идеологических корней выступления. Точно так же нельзя приписать эти выступления единственно влиянию Грибоедова. Об этом мы имеем высказывания Кюхельбекера, относящиеся уже ко времени заграничного путешествия 1820 г.

Так, в своих "Европейских письмах" он пишет по поводу монументальной "исторической" элегии: "Как тщетны и безрассудны жалобы тех, которые грустят и горюют об отцветших украшениях веков минувших! Они забывают, что богатства прошлых столетий не потеряны: сии сокровища живут для нас в воспоминании и сим именно лучшею жизнию, в таинственном тумане прошедшего: над ними плачет Элегия и они драгоценны, трогательны, святы для нашего сердца, в существенности они, может. быть, оставили бы нас холодными. Усовершенствование - цель человечества: пути к нему разнообразны до бесконечности - (и хвала за то Провидению!). Но человечество подвигается вперед". **

Признавая на таких основаниях историческую монументальную элегию, Кюхельбекер, естественно, должен был бороться против "мелкой", "личной" элегии 20-х годов; "Кавказский пленник" связал для него вопрос об этой элегии с вопросом о подражании Байрону. Кюхельбекера этого периода высокого, лирического поэта - не заинтересовали эпические моменты, "описания" "Кавказского пленника", этой "колониальной" поэмы, - описания, которые были вторым центром читательского внимания. ***

* Приведенный отрывок письма сохранился в копии

** "Невский зритель", 1820, апрель. Из Рима. Письмо 9, стр. 41

*** Ср., например, отзыв - "Благонамеренный", ч. XIX. СПб. 1822, № 36 30, стр. 398-399.

9

Еще в лицее Кюхельбекер - осмеиваемый поэт лицейского круга; при этом он проявляет самостоятельность литературных взглядов - таковы опальные имена Шаплена и Шихматова, авторов осмеянных эпопей, в его лицейской тетради. Из двух литературных антагонистов - Жана-Батиста Руссо и Вольтера - тогда как Вольтер и своим литературным методом - "остроумием" ("седой шалун") и даже самой позицией поэта ("Фернейский злой крикун") становится в лицее руководящим именем для Пушкина, "изгнанник", автор "псалмов" Жан-Батист Руссо оказывает влияние на Кюхельбекера; а скоро идейным руководителем его становится Жан-Жак Руссо. Еще в лицее Кюхельбекер изучает восточные литературы.