Читаем Пуговица Дантеса полностью

Рядом склонились секунданты. Открыв глаза, поэт спросил у д’Аршиака:

– Убит?

– Нет, только ранен, – ответил тот.

– Странно, мне казалось, я буду испытывать удовольствие, убивая его, но не чувствую этого…

– Вот именно, – сказал д’Аршиак. – Вам следовало уже давно помириться…

– Поправимся – начнём сначала…

Последние слова Пушкин проговорил, вновь теряя сознание. Шуба медленно пропитывалась кровью, окрашивая снег. Раненого требовалось срочно отправлять в город. Поэта с трудом донесли до саней, потом перенесли в экипаж, предусмотрительно присланный Геккереном-старшим. Когда въехали в город, стемнело…

Дуэль состоялась…

* * *

С каждой минутой боль нарастала, порой становясь нестерпимой. Ему уже давно хотелось кричать. Кто-то рассказывал, крик приносит облегчение – то ли отвлекает, то ли ещё почему. И если бы не присутствие рядом Данзаса, возможно, стоило бы и покричать. Но перед товарищем показать свою слабость было неудобно. И он молчал, отчаянно скрежеща зубами.

Молчал и Данзас; и только заметная бледность выдавала его серьёзное волнение.

– Как ты, тяжело, брат? – спросил он, когда выехали на Дворцовую площадь.

Вместо ответа Пушкин прикрыл глаза; из уголка одного из них медленно стекала слеза…

Уже подъезжая к Мойке, поэт тихо сказал:

– Боюсь, чтоб не было, как у Щербачёва…

В этот раз промолчал Данзас. Он хорошо знал обоих – и Мишу Щербачёва, и Дорохова. В девятнадцатом, не поделив что-то, эти двое дрались на дуэли. Пуля угодила Щербачёву в живот. Молодой парень, промучившись двое суток, умер в страшных мучениях…

Около шести подъехали к квартире. Данзас вбежал в гостиную и спросил хозяйку: Натальи Николаевны дома не оказалось. Сообщив о тяжёлом ранении хозяина, он послал слуг внести его в дом. Никита Козлов, побежав к выходу, сказал, что Наталья Николаевна, оказывается, у себя. Разыскав супругу Пушкина, Данзас рассказал ей о случившемся.

Увидав окровавленного барина, Никита едва сдержался, чтоб не заплакать. Но сейчас было не до этого, каждая минута могла оказаться спасительной. Слуга осторожно взял на руки дорогого ему человека и бережно понёс к крыльцу.

– Грустно тебе нести меня, а? – негромко спросил Никиту Пушкин.

Тот лишь мотнул головой, стараясь не разрыдаться. Положив раненого в прихожей, он с помощниками кинулся в спальню готовить кровать, но Пушкин воспротивился:

– Нет, положите в кабинете… Никита, постели на диване.

Вышедшая Наталья Николаевна, увидав лежащего в прихожей мужа, еле сдержала крик; ей сделалась дурно. Пушкина внесли в кабинет; переодели в чистое и уложили на диван. Всё это время туда рвалась пришедшая в себя жена. Но поэт пресёк эти попытки супруги, запретив ей быть рядом. Натали вошла в кабинет лишь тогда, когда мужа уложили.

– Ты ни в чём не виновата, Натали, – первое, что он сказал жене. – Это был поединок чести…

Какое-то время муж и жена оставались одни…

Тем временем Данзас лихорадочно искал врача. Согласно условиям дуэли, доктор на поединке не присутствовал, и сейчас за это приходилось жестоко расплачиваться. Никого из врачей, куда обращался Данзас, не оказалось дома. Кто-то подсказал зайти в сиротский приют. Там-то и столкнулся с доктором Шольцем. Несмотря на то что Вильгельм фон Шольц был акушером, он осмотрел раненного на дуэли Пушкина и пообещал доставить на Мойку хирурга Задлера. К слову, в это время Карл Задлер находился у другого раненого – кавалергарда Геккерена-Дантеса, только что приехавшего с дуэли. К Пушкину хирург прибыл уже из голландского посольства.